Глава 8. Юлька

Солнечный лучик пробивался сквозь шторку лилового цвета и навязчиво лез в глаза.

Я лежала на большой кровати, застеленной бежевым покрывалом, и уже битый час свайпала влево всяких драконов и динозавров. Настроение после вчерашнего вечера было паршивое. Сначала дракон задушнил, потом на черном драндулете перечислила всю нецензурщину по алфавиту, затем пьянчуга пристал в баре, парня мечты упустила: что ж за жизнь такая?

Не души меня

Разожми тиски

Без того душа моя

Умирает от тоски

Тихонько подпела я песне, которая так и орала у соседки по этажу. Походу кто-то переживает тяжелый разрыв. Уже целую неделю она ходит с тоской в глазах, а по вечерам включает бьющую по ушам слезоточивую музыку. Но все же жители дома вздохнули с облегчением. Обычно ее тип заявлялся очень громко: пригонял на стареньких красных жигулях и противно громко сигналил под окнами с криками: “Таня, выходи!” Лучше уж слушать попсу, чем дребезжание этой колымаги. Хотя не буду лукавить, я люблю слушать подобные песни. Иногда, чтобы выразить свои чувства, достаточно просто включить попсу – она точно озвучит то, что словами объяснить сложно.

Так было так больно

Так каждым словом убивали спокойно…

Петь я не умею, но люблю. Вот у Мишки поистине ангельский голос, который всегда привлекает внимание зрителей в караоке. А мне же достаточно того, что моя песня идет из души, вместе с эмоциями. Насколько же это красиво – неважно. И вот сейчас из меня льется глубокая тоска.

Я свернула бесполезное приложение для знакомств, легла на спину и уставилась в глянцевый натяжной потолок.

Не понимаю, как люди вообще находят друг друга? Даже у Мишки, чудаковатой трудяжки, и то есть поклонники и даже личный участковый. Я же лет семь стараюсь найти нормального парня, и без толку. Все не то и все не те. Что со мной не так?

*дзынь, дзынь*

– Кого там принесло? – пробурчала я.

Нехотя подняла свое тельце и направилась к двери.

– Тебе мама соленья передала, – затараторила с порога Агата, стоило мне только открыть дверь.

Я ошарашенно уставилась сначала на большой пакет, который она подпинывала в мою сторону, а затем – на нее саму. Черная косуха, блестящие темные волосы, темно-фиолетовая помада, кольцо в носу – все верно: передо мной стояла моя сестра. И что она тут забыла?

– Э-э-э-э… – почесала подбородок я. – Спасибо!

– Она сказала, чтоб банки вернула. А то, говорит, узнаешь, что такое недовольная мать с чугунной сковородкой в руках.

– Я поняла…

Повисло неловкое молчание. Агата с величайшим интересом смотрела на пакет с мамиными дарами, а я на дверь страдающей соседки напротив.

– Эм… – разорвав минутную паузу, произнесла я. – Может, зайдешь на чай?

– Ну… – Агата замялась. – Ты же занята, наверное…

Я хмыкнула:

– И чем, по-твоему? Я одинокая женщина в большой и пустой квартире.

– Опять все сводит к мужикам… – пробубнила сестра и, наконец, взглянула на меня. – Ладно, давай свой чай. И печеньки!

Я улыбнулась. Когда в десять лет мне вдруг страстно захотелось научиться печь, именно мелкая Агатка была первой, кто пробовал мои первые шедевры. Особенно неудачные. Стоило мне немного разобраться в кулинарии и начать творить что-то свое, как сестренка подсела на мое миндальное печенье. До сих пор помню эту щекастую счастливую мордашку, уплетающую их одно за другим. И что же произошло между нами?

– Что за вой бабуина у тебя за стеной? – спросила Агатка, когда зашла в квартиру, с трудом волоча за собой пакет.

– Это соседку парень бросил. Страдает.

Сестра, кинув свою тяжелую ношу в прихожей, брезгливо поморщилась.

– Что за мода пошла: страдать самим и принуждать к этому других, включая подобную какофонию.

Я решила не вступать в дискуссию и отправилась на кухню. Там включила электрический чайник и достала из шкафчика хрустальную вазочку с печеньем. Агатка, следующая за мной, протянула к ней свою тонкую руку, забитую странными символами. Отодвинув вазочку от греха подальше, я объявила:

– Так, никаких сухомяток. Жди чай.

Сестра, разочарованно засопев, отправилась осматривать квартиру. Раньше она у меня не бывала: вроде как и незачем.

– Интересная квартирка. На тебя похожа! – резюмировала сестра. – Такая же ванильная и…розовая.

Я, усмехнувшись, начала накрывать стол.

– Не розовая, а пудрового оттенка. Ты ж художник, должна знать!

Агата села за стол и, схватив печенье, заявила:

– Так и ты тоже! Забила голову всякой чепухой и талант просиживаешь зря.

Я вздохнула. Пять лет художки, лучшая в группе, наравне с Мишкой – но все это казалось таким далеким. И, как оказалось, бесполезным…

– На выпуске из художки препод мне кое-что сказал. Мол, рисую хорошо, круто работаю с цветом, формой, композиция тоже на уровне. Но, говорит, все слишком по шаблону. Без души. Сказала, что у меня нет стиля. Так хорошим художником не стать. Не таким, как Мишка и ты.

Агата, перестав жевать, смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Об этом я никому не говорила, даже Мишке. Мне уже не так больно, как раньше. Я давно похоронила свою мечту – написать Исаакиевский собор – рядом с желанием обсудить с Петром Великим его внутреннюю политику. То есть понимаю: это невозможно.

– Да уж… – наконец произнесла сестра. – Слушай, я, конечно, знала, что ты зависима от того, что думают о тебе другие, но чтобы настолько…

Совсем не ожидала такого ответа. Мой взгляд в замешательстве уперся в Агату. Я возразила:

– Это не так!

– Ну почему! – протянула она, взяв еще одно печенье. – Твое непонятное желание найти мужчину, вполне себе объясняется давлением общества. С этим мы уже смирились. Но то, что ты бросила творчество из-за мнения какой-то старой карги – это уже клиника.

Я возмущенно засопела. Вот зачем только с ней поделилась? Теперь опять выслушивать россказни о том, как я живу не так, дышу не так, хожу не так и далее по списку.

– Агат, это нормально – стремиться к тому, чтобы стать счастливой, – попыталась объяснить я.

Она внимательно на меня посмотрела, чуть прищурив подведенные черным глаза, из-за чего их бирюза казалась еще ярче.

– А ты счастлива, Юль?

– Ну… – я замешкалась. Рука непроизвольно схватила прядь волос и начала нервно накручивать ее на тонкий палец.

Счастлива ли я? Конечно, я испытываю периодически это чувство: когда мне признаются в любви, когда дарят букеты цветов, когда слушают мою болтовню о Карибском кризисе – когда во мне нуждаются. Все люди счастливы, когда любят и любимы.

– Господи, Агат, что за глупые вопросы?

– Вот именно, “ну” – и ничего. Нужно самой быть кузнецом своего счастья, а не искать его в других людях, – заявила она.

Я фыркнула:

– Философ недоделанный, давай, ешь печенье уже. У самой-то не все гладко, а меня учишь тут.

Рука, тянувшаяся за печеньем, замерла. Лицо сестры мгновенно помрачнело. Она вскочила и бросила:

– Мне пора.

Что это с ней? Я недоуменно посмотрела на нее, пытаясь понять, что произошло.

– Подожди! Ты ж даже чай не допила. И печенье…

– Мне пора! – резко повторила Агата. – Не надо провожать.

И тонкая фигурка сестры исчезла за дверью, оставив после себя тонкий аромат “Black Opium”. Хорошо жить с родителями: можно тратить свои честно заработанные деньги на дорогие хотелки.

Визит сестры вызвал во мне неоднозначные эмоции. Это был первый раз за долгие годы, когда мы с ней нормально пообщались. Если, конечно, не считать выкрутасы Агатки в самом конце. А она, оказывается, не совсем на голову больная, пока не истерит. Может, Мишка и права насчет нее…

Раздался звук уведомления. Открыв приложение для знакомств, я увидела новое сообщение:

“Привет. Ты кажешься интересной девушкой. Не хочешь пообщаться?”

Пальцы привычным жестом нажали на аватарку отправителя, и на моем лице появилась улыбка. Вечер обещает быть занимательным.