Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Приобретение же пищи и все, что, примешиваясь к телу, получает некоторую способность своими частями поддерживать части тела, надобно назвать родом седьмым, и соединять с ним, взятым всецело, имя нашего питателя, если только не найдем, чтобы приложить к нему, какого-нибудь другого, лучшего имени. И подчиняя весь этот род земледелию, охоте, гимнастике, медицине и кухне, мы будем правее, чем относя его к политике.

Сократ-младший. Как не правее!

Иностранец. Итак, почти все приобретаемое, кроме животных домашних, содержится, думаю, в этих семи родах. Но смотри, – ведь всего справедливее было бы вот какое расположение их: сперва вид первородный, потом орудие, сосуд, повозка, защита, забава, пища. Мы оставляем иное, не важное, что́ могли бы, но забыли приурочить к этим родам: например, идею монеты, печатей и всякого начертания; потому что вещи эти сами в себе не содержат особого, соответственной величины рода, но позволяют привлечь себя, хотя и не без натяжки, одна к украшению, другая к орудию. Что же касается до приобретения домашних животных, то все они, кроме рабов, объемлются, по-видимому, искусством стадопитания, которое выделили мы прежде.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Так теперь остается еще род рабов и всех слуг, между которыми, догадываюсь, откроются и люди, оспаривающие у царя самое плетенье, как тогда оспаривали его у ткачей мастера прядения, чесания и всего другого, о чем мы говорили. Все же другие, названные вспомогательными причинами, вместе с упомянутыми теперь делами их, устранены и отделены от царской и политической деятельности.

Сократ-младший. Выходит, так.

Иностранец. Давай же рассмотрим остальных, и, чтобы видеть их лучше, подойдем к ним ближе.

Сократ-младший. Да, надобно.

Иностранец. Самые великие-то слуги, если смотреть отсюда, имеют, как мы находим, занятия и свойства, противные тем, какие за ними предполагались.

Сократ-младший. Какие слуги?

Иностранец. Купленные и приобретенные этим способом: их мы бесспорно можем назвать рабами, менее всего усвояющими себе царское искусство.

Сократ-младший. Как не менее!

Иностранец. Что же? Люди свободные, которые произвольно становятся в рабочее сословие, наряду с только что упомянутыми, передавая друг другу плоды земледелия и искусств и уравнивая их, люди, то сидящие на площадях, то по морю и суше переезжающие из города в город и обменивающие не только другие вещи, но и монету на монету, – те люди, которых мы называем менялами, торговцами, владельцами судов, барышниками, – будут ли отстаивать что-нибудь для себя в политическом искусстве?

Сократ-младший. Разве, может быть, искусство торговли-то.

Иностранец. Однако ж мы найдем, что те-то, которых видим на жаловании и которые совершенно готовы служить всем по найму, не будут присвоять себе царского искусства.

Сократ-младший. Как присвоять!

Иностранец. А что сказать о служащих нам всегда в этом?

Сократ-младший. В чем, и о ком говоришь ты?

Иностранец. Об услугах, которыми часто бывают заняты сословие глашатаев и люди мудрые в делах письменных, также о многих других, которые весьма способны выполнять для властей иные люди, – что скажем об этих?

Сократ-младший. Что они, как и ты сказал теперь, слуги, а не правители городов.

Иностранец. Однако ж, думаю, ведь я сказал не во сне, что таким каким-то путем выйдут на свет люди, особенно притязающие на искусство политическое; хотя, конечно, весьма странным может показаться намерение искать их в классе служебном.

Сократ-младший. Совершенно так.

Иностранец. Но приступим еще ближе к тем, которые пока не испытаны. И у людей, занимающихся провещанием, есть часть какого-то знания служебного: потому что они признаются у людей истолкователями воли богов, при которых служат.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Да и род жрецов опять, как обыкновенно говорят, умеет приносимые от нас дары делать посредством жертв благоугодными богам, а у них посредством молитв испрашивать нам стяжание благ. Но то и другое, вероятно, есть часть искусства служебного.

Сократ-младший. Очевидно.

Иностранец. Так вот мы, по-видимому, напали уже на какую-то стезю, ведущую туда, куда идем; потому что сан жрецов и провещателей, по великости своего служения, исполнен высоких о себе помыслов и принимает знаки благоговения. В Египте царь даже и не мог царствовать без сана жреческого; если же и удалось бы кому из другого сословия сперва силою взойти на престол, – все-таки ему потом необходимо было вступить в это самое сословие. Можно находить по многим местам и у эллинов, что величайшие в своем роде жертвоприношения повелевается совершать высшим властям. То самое, о чем говорю, не меньше заметно и у вас; ибо и здесь получившему жребий царя дается право заведовать важнейшими и особенно дорогими народу из древних жертвоприношений.

Сократ-младший. Да и очень.

Иностранец. Стало быть, этих-то избранных по жребию царей и вместе жрецов надобно рассмотреть нам, равно как слуг их и некоторую другую многочисленную толпу, которая сейчас только представилась глазам нашим, после того как выделили мы прежних.

Сократ-младший. О какой еще толпе говоришь ты?

Иностранец. Об очень странной.

Сократ-младший. А именно?

Иностранец. На первый взгляд, она представляется родом каким-то всеобразным: многие из мужей походят на львов, кентавров и других подобных; весьма многие – на сатиров и на зверей слабых, но лукавых; но они быстро меняются между собою своим видом и силой. И теперь только, Сократ, я, кажется, понял этих людей.

Сократ-младший. Говори, говори; ты, кажется, видишь в самом деле что-то странное.

Иностранец. Да. Ведь странное-то всем представляется странным от незнания; я вот и сам теперь почувствовал это: при первом взгляде на сонм, занимающийся делами города, тотчас впал в недоумение.

Сократ-младший. На какой сонм?

Иностранец. На величайшего чародея из всех софистов, и чародея, в своем искусстве чрезвычайно опытного. Как ни трудно отделить его от дел существенно политических и царских, но, если хотим ясно видеть искомое, отделить надобно.

Сократ-младший. Этого-то терпеть, конечно, нельзя.

Иностранец. Да, то же и по моему мнению. Скажи же мне вот что.

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. Одно из политических правлений не есть ли у нас монархия?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А после монархии можно назвать, думаю, владычество немногих.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Третий же вид правления не есть ли власть в руках множества, носящая имя демократии?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. А эти три правления не становятся ли каким-нибудь образом пятью, когда два из них принимают иные названия?

Сократ-младший. Какие названия?

Иностранец. Ввиду того, что в правлениях имеют теперь место насилие и свободное произволение, бедность и богатство, закон и беззаконие, каждое из двух правлений хотя и называют монархией, но так как монархия представляет два вида, то подразделяют ее и означают двумя именами: тиранией и царствованием.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. А всякий раз, когда город управляется немногими, то это называют аристократией и олигархией

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Но имени демократии, – насильственно ли, или согласно со свободным произволением управляет толпа людьми достаточными, строго ли при этом соблюдает она законы, или нет, – вовсе никто не имеет обычая изменять.

Сократ-младший. Правда.

Иностранец. Что же? положим ли, что которое-нибудь из этих правлений определяется правильно, если ставится под такие ограничения, – если, например, ограничивается одним, немногими, или многими, богатством или бедностью, насилием или свободным произволением, тем, что составилось на основании хартий или независимо от законов?

Сократ-младший. Да чему же бы и мешать?

Иностранец. Смотри-ка яснее, обращая внимание вот на что.

Сократ-младший. На что?

Иностранец. Относительно того, что сказано прежде, будем ли мы устойчивы, или станем разногласить?

Сократ-младший. На что ты указываешь?

Иностранец. Царская власть, сказали мы, думаю, есть некоторое знание.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. И не одно из знаний вообще, но мы выделили из прочих только ведь некоторое судительное и распорядительное.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. И из распорядительного одно отнесли к бездушным вещам, а другое – к животным. И путем такого-то деления пришли мы наконец сюда, не забывая о знании; но в чем оно состоит, того до сих пор с точностью определить не могли.

Сократ-младший. Ты правильно говоришь.

Иностранец. Так не приходит ли нам на мысль это, – что за ограничение в этом случае надобно принимать не немногих или многих, не свободность или несвободность, не бедность или богатство, а некоторое знание, если только мы хотим следовать прежнему?

Сократ-младший. Этого-то невозможно не принять.

Иностранец. Стало быть, нам теперь необходимо рассмотреть это так: в котором из упомянутых правлений свойственно находиться знанию властвования над людьми, – дела для достижения едва ли не самого трудного и важного? Ведь надобно различить его, чтобы видно было, кого из людей отделить от мудрого царя, ибо иные хотя и выдают себя за политиков и убеждают в том многих, но сами вовсе не политики.

Сократ-младший. Так надобно сделать это, как предуказало нам наше рассуждение.

Иностранец. Кажется ли тебе, что это знание может приобрести толпа-то городская?

Сократ-младший. Как можно?

Иностранец. Но в городе из тысячи душ в состоянии ли достаточно овладеть им по крайней мере сто или хотя пятьдесят?

Сократ-младший. Да так-то оно было бы самое легкое из всех искусств. Но мы знаем, что из тысячи человек не найдется против прочих эллинов столько и игроков в кости; не говоря уже о царях. Человека с царским-то знанием, – начальствует он, или нет, – мы ведь тем не менее, по вышесказанному, должны называть царственным.

Иностранец. Ты кстати вспомнил. Вследствие этого, правильного управления, – если только бывает правильное, – надобно, я полагаю, искать у одного или двух, – во всяком случае, у немногих.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. И об этих-то, – охотно ли, или невольно граждане управляются ими, на основании ли хартий правят они, или без хартий, богатство ли сопровождает их, или бедность, – об этих надобно думать, как сейчас и согласились, что они управляют в силу известного искусства. Врачей установили же мы, – по нашему ли желанию, или против нашей воли пользуют они нас, режут ли, прижигают, либо возбуждают боль каким-нибудь иным образом, по хартиям ли пользуют, или без хартий, наслаждаясь богатством, или терпя бедность, – и мы тем не менее признаем же их врачами, как скоро они, руководствуясь искусством, очищают или иначе ослабляют больных, либо утучняют их, – лишь бы, заботясь о пользе тел и делая их лучшими из худших, все такие врачеватели спасали врачуемых. Так, мне кажется, а не иначе мы положим, что это единственно правильное определение искусства врачебного и всякого иного управления.

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Так и между правительствами, как видно, необходимо будет правильным особенно то правительство, в котором найдутся правители, поистине, а не по-видимому только знающие; а там – пусть они управляют по законам или без законов, по желанию граждан или против желания, среди богатства или бедности, – для правильного определения, ни одного из этих обстоятельств брать в расчет никак не следует.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Пусть они очищают город к лучшему чрез убиение или изгнание кого-нибудь, пусть уменьшают в нем население, выводя из него, будто пчелиный рой, колонии, либо увеличивают общество, вводя в него откуда-нибудь других жителей и делая их гражданами: лишь бы только, руководствуясь в этом случае знанием и правдою, спасали его и, по возможности, делали лучшим из худшего. Тогда только, и по этим чертам, надобно нам правительство признавать правильным. Если же правильными называются и какие-нибудь иные, надо считать их не подлинными и не действительными, а подражаниями первого, и когда признаются они благозаконными, подражание бывает в хорошем, а как скоро нет, – в худом.

Сократ-младший. О прочем, иностранец, говорил ты, кажется, дельно; а сказанное о том, что должно управлять даже без законов, слышать тяжело.

Иностранец. Ты немного предупредил меня этим вопросом, Сократ, потому что я сам хотел было спросить тебя, принимаешь ли ты все, или иное из сказанного не нравится тебе. Но теперь уже явно, что нам желательно рассмотреть, насколько правы лица, управляющие без законов.

Сократ-младший. Как не явно!

Иностранец. Хотя некоторым образом верно, что законодательство есть дело искусства царского, но лучше всего, когда не законы имеют силу, а царственное лицо, мудро пользующееся властью. Знаешь ли, почему это?

Сократ-младший. Почему же, говоришь?

Иностранец. Потому что никогда закон не может с точностью и вполне обнять превосходнейшее и справедливейшее, чтобы предписывать всем наилучшее. Ведь несходства между людьми и делами, и то, что ничто человеческое ни на минуту, просто сказать, не остается в покое ни в чем, – не позволяют никакому искусству проявиться в форме простой для всех людей и на все времена. Вероятно, согласимся в этом?

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. А закон-то, видим, стремится почти к тому самому, чего требует какой-нибудь упрямый и необразованный человек, не позволяющий никому ни делать что-либо вопреки его приказанию, ни спрашивать, хотя бы даже представилось кому, сравнительно с его приказанием, что-нибудь лучшее.

Сократ-младший. Правда: закон с каждым из нас поступает точно так, как ты сейчас говорил.

Иностранец. Стало быть, тому, что́ всегда бывает простым, не невозможно ли благоденствовать при том, что́ никогда не просто?

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Так для чего же необходимо законодательствовать, если закон не вполне правилен? Надо поискать причину этого.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Не в обычае ли и у вас, как в других городах, такие упражнения, в которых многие люди для состязания подвизаются либо на бегах, либо в чем другом?

Сократ-младший. Да и очень многие.

Иностранец. Давай же припомним опять предписания, которые дают учащие этому искусству в силу подобной власти.

Сократ-младший. Что же?

Иностранец. Они считают невозможным, предписывая подходящее каждому телу, входить в подробности применительно ко всякому лицу, но думают, что предписания полезных средств для тела надобно делать в более общей форме, распространяя их на многих лиц и многие случаи.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Потому-то, назначая теперь многим вместе равные подвиги, они частью возбуждают их к бегу, к борьбе, ко всем телесным трудам, частью же сдерживают их усилия, в одно и то же время.

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Подобно этому, надобно думать, и законодатель, желая распоряжаться стадами на началах справедливости и взаимных их отношений, не в состоянии бывает правилами для многих предписать точно подходящее каждому порознь.

Сократ-младший. По всей вероятности.

Иностранец. Но даст закон многим таки, думаю, и на многое, придав ему таким образом по отношению к каждому более широкий объем, – все равно, изложит ли его письменно или сообщит законность неписьменным отечественным обычаям.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Конечно, правильно. Кто, в самом деле, мог бы когда-нибудь, Сократ, постоянно, всю жизнь сидя подле известного человека, предписывать ему до точности подходящее? А если бы из числа людей получивших истинно царское знание, иной и способен был к этому, – едва ли бы, думаю, захотел связать самого себя, излагая письменно эти так называемые законы.

Сократ-младший. Из того, что сейчас говорено, Иностранец, – следует.

Иностранец. А еще больше – из того, любезнейший, что́ будем говорить.

Сократ-младший. Из чего же именно?

Иностранец. Вот из чего. Скажем ли мы самим-то себе, что врач, или какой гимнастик, намереваясь уехать и оставаться вдали от своих пользуемых долгое, по его предположению, время, из опасения, что занимающиеся гимнастикою или больные не будут помнить его предписаний, захочет написать им памятную записку? или как?

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Что же? если бы, сверх чаяния, проездил он меньше времени и возвратился, – ужели не осмелился бы предложить иное, вопреки той записке, когда уже для больных наступили другие, лучшие обстоятельства, вследствие ли перемены ветра, или других неожиданных перемен воздушных, случившихся как-то против обыкновенного? Ужели твердо стоял бы он в той мысли, что ни самому узаконившему не должно выступать из прежде узаконенного, ни больному – осмеливаться делать иное, вопреки тому, что́ написано, как будто бы написанное было целительно и здорово, а отличное от того порождало болезнь и было противно искусству? Или, когда бы все такое случилось в знании-то и истинном искусстве, взятом вообще, – подобные законоположения непременно возбудили бы громкий смех?

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Поэтому, пусть бы тот, кто писал о правом и не правом, о прекрасном и постыдном, о добром и злом, или неписьменно давал законы стадам человеческим, какие пасутся в городах по законам писавших, – пусть бы этот писатель искусный, или другой подобный ему, вернулся к нам: – можно ли ему было бы предписывать иное, вопреки тому? Или и это запрещение, поистине, показалось бы не менее смешным, чем то?

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. На этот случай знаешь ли поговорку, повторяемую народом?

Сократ-младший. Теперь-то не представляю.

Иностранец. А между тем ее сто́ит привести. Говорят, что кому известны законы, сравнительно с прежними лучшие, тот должен дать их своему городу, убедивши каждого, – не иначе.

Сократ-младший. Так что же? Разве не правильно?

Иностранец. Может быть. Но кто, не убеждая, насильно навязывает лучшее, – отвечай, какое имя этому насилию? Впрочем, нет еще; сначала насчет прежнего.

Сократ-младший. О чем ты говоришь?

Иностранец