Сократ-младший. Ты говоришь весьма справедливо.

Иностранец. А что называется у нас погрешностью против искусства политического? Не постыдное ли, злое и несправедливое?

Сократ-младший. Да, без сомнения.

Иностранец. Так насилуемые делать не то, что написано и усвоено отечеством, а другое, что справедливее, лучше и прекраснее прежнего, пусть бы стали порицать опять подобное насилие: ведь порицание их, чтобы не быть ему крайне смешным, должно каждый раз скорее выражать все, чем то, будто насилуемые от насилующих потерпели постыдное, несправедливое и злое.

Сократ-младший. Ты говоришь весьма справедливо.

Иностранец. Но вынужденное насилием не будет ли, пожалуй, справедливо, если насилующий богат, и несправедливо, когда он беден? Или так, что если кто, убедивши или не убедивши, в богатстве или бедности, по хартиям или против хартий, но делает полезное, – эта-то польза и должна тут служить самым верным мерилом правильного распоряжения городом, по которому муж доблестный и мудрый будет устраивать дела подвластных? Как кормчий бережет своих спутников, постоянно соблюдая пользу корабля и матросов, и не излагая письменно законов, но поставляя закон в искусстве: так не этим ли самым способом, и люди, сильные в сказанном роде управления, делают государство правильным, поставляя силу искусства выше законов? И во всех делах мудрых правителей нет погрешности, пока они соблюдают одно великое правило: всегда разумно и искусно уделять гражданам города самое справедливое, – пока они сохраняют уменье поддерживать их и из худших, по возможности, сделать лучшими.

Сократ-младший. Против того-то, что́ теперь говорено, сказать ничего нельзя.

Иностранец. Да нельзя противоречить и этому.

Сократ-младший. Что хочешь сказать?

Иностранец. То, что никогда невозможно толпе каких бы то ни было лиц получить такое знание и разумно распоряжаться городом: этого правления, единственно правильного, можно искать между немногими, в малом, в одном; а прочие правления, как недавно сказано, надобно почитать подражаниями, из которых одни подражают тому истинному для цели прекрасной, а другие – для цели постыдной.

Сократ-младший. Что ты это сказал? Ведь я не совсем понял твою мысль о подражаниях.

Иностранец. А между тем не худо было бы, если бы кто, тронув этот вопрос, тут его и оставил, и своим исследованием не обнаруживал случающейся ныне в отношении к нему погрешности.

Сократ-младший. Какой погрешности?

Иностранец. Что-то подобное все же мы должны исследовать, и не очень привычное нам и не легкое для усмотрения. Впрочем, постараемся схватить это. Ну-ка, – знаешь ли ты, что, как скоро у нас правильно одно это правление, о котором мы говорили, прочие должны сохраняться, только пользуясь его постановлениями и делая то, что́ нами теперь одобрено, хотя это и не самое справедливое?

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. То, чтобы никто не смел ничего делать против принятых в городе законов; а кто осмелился бы, пусть подвергается смерти и всем крайним взысканиям. И это весьма правильно и прекрасно, как второе, когда кто устранил бы первое, о котором сейчас говорили. Но определим, каким образом произошло то, что мы назвали вторым. Следует ли?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Возвратимся опять к о́бразам, которым всегда необходимо уподоблять царственных правителей.

Сократ-младший. К каким образам?

Иностранец. К отважному кормчему и к врачу, «стоящему больше многих других». Будем присматриваться к ним, представляя в них самих некоторую форму искомого.

Сократ-младший. Какую форму?

Иностранец. Ту, которую относительно их имели бы в мысли все мы, представляя, что терпим от них ужасные вещи. Ведь тот и другой, кого из нас захотят спасти, равномерно спасают, а кому захотят нанести вред, наносят, – режут нас, жгут и предписывают делать на них издержки, как бы в виде дани, из которой на больного употребляют или мало, или ничего, прочим же пользуются сами со своими слугами, – даже, наконец, приняв в награду деньги или от родственников, или от каких врагов больного, убивают его. Кормчие же совершают тысячи других подобных вещей: по какой-нибудь козни, во время отвала, оставляют людей беззащитными на берегу; в случае несчастья на море, бросают их в воду, и причиняют плавателям множество другого зла. Размысливши об этом, пусть бы мы постановили такое решение: не дозволять больше ни тому ни другому искусству управлять самодержавно ни рабами, ни свободными, но соединиться в собрание самим, либо всему народу, либо одним богатым; и пусть дозволено будет как людям не сведущим, так и мастерам других дел подаватьмнения о плавании и болезнях, как надобно нам пользоваться лекарствами и врачебными пособиями для больных, также самими судами и орудиями употребления судов, что́ делать в случае опасностей для плавания со стороны ветров и моря и при встрече с морскими разбойниками, или когда́ надобно военным кораблям вступить в морское сражение с другими такими же. И что в этом отношении покажется народу, – будет ли то по совету врачей и кормчих, или людей не знающих дела, – все то занесем на треугольные таблицы и столбцы, а иное освятим как неписанный отечественный обычай, и пусть уже после того всегда так плавают, и всегда таким образом ухаживают за больными.

Сократ-младший. Ты наговорил очень странных вещей.

Иностранец. Пусть исправно каждый год избираются в собрании правители – либо из богатых, либо из всего народа, смотря по тому, на кого падет жребий. И поставленные правители будут пользоваться властью, управляя, по букве закона, рулями кораблей и врачуя больных.

Сократ-младший. Это еще нелепее.

Иностранец. Рассмотри и следующее за этим. Когда так-то каждому из правителей минет год, нужно будет, чтобы на судейскую трибуну взошли мужи, избранные по жребию или из богатых, или из всего народа, и, призвав к себе тех правителей, потребовали от них отчета; причем желающий может обвинять кого-нибудь из них, что в течение года он правил кораблями не по писанным законам и не по древним обычаям предков. То же самое и касательно лиц, которые пользовали больных. И кто из них будет осужден, относительно тех определят, что́ должны они потерпеть, или какой внести штраф.

Сократ-младший. Но ведь кто добровольно принимает управление под такими условиями, тот, что ни пришлось бы ему потерпеть или внести, будет наказан весьма справедливо.

Иностранец. Да еще понадобится установить закон насчет всего такого: кто, изучая искусство кормчего и корабельщика, либо медицину и верные способы врачевания в случае ветров, жара и холода, объявил бы себя противником писанных правил и стал бы в этом отношении умничать, того на первый раз называть не врачом или кормчим, но верхоглядом, болтуном и софистом; а затем на него, как на человека, который развращает других – младших, располагая их не по законам заниматься искусством кормчего и врача, а управлять кораблями и больными самостоятельно, желающий, если имеет право, может сделать донос, позвать его к суду; и если бы оказалось, что он убеждает или юношей, или стариков поступать вопреки законам и писанным правилам, то подвергнуть его крайнему наказанию. Ведь ничто не должно быть мудрее законов; да и никому нельзя не знать как врачебного дела и того, что́ относится к здоровью, так и искусства, свойственного кормчему или корабельщику, потому что писанные законы и принятые в отечестве обычаи может изучать всякий желающий. Если бы теперь то самое, что́ мы говорим, случилось и с этими знаниями, Сократ, и с искусством военачальническим, и со всяким охотничьим, и с живописным, и со всеми родами искусства подражательного, и с искусством домостроительным, и со счетным, и с земледельческим, и со всяким садовничьим; если бы, таким же образом, мы видели, что по писанным правилам ведется и кормление лошадей, и пасение всяких вообще стад, и дело провещателей, и всякий вид искусства служебного, и игра в кости, и вся арифметика, – как простая, так и прилагаемая к поверхностям, к измерению глубины, к твердым телам, – если бы все это делалось по писанным правилам, а не по искусству, что́ вышло бы отсюда?

Сократ-младший. Явно, что все искусства у нас совершенно погибли бы и, так как этот закон противится исследованию, никогда снова не восстали бы; поэтому жизнь, трудная и теперь, в то время стала бы вовсе невыносимою.

Иностранец. А что скажешь об этом? Если бы мы решили, что все упомянутое должно совершаться по предписаниям, и над этими предписаниями поставили человека, избранного нами или назначенного по жребию, а этот, нисколько не заботясь о предписаниях, либо из корысти, либо по какому-нибудь личному благорасположению решился бы против писанных правил делать другое, ничего в этом не смысля; то не произойдет ли отсюда зло еще большее прежнего?

Сократ-младший. Весьма справедливо.

Иностранец. Ведь я думаю, что, когда постановлены законы на основании долговременного опыта, и когда какие-нибудь советники касательно их всякий раз искренно подавали свое мнение и убеждали народ принять их, – осмеливающийся действовать против этих законов, чрез свою деятельность увеличивая преступление преступлением, извратил бы всю практику еще больше, чем те писанные правила.

Сократ-младший. Как не извратить!

Иностранец. Так поэтому для людей, постановляющих какие-нибудь законы и писанные правила, должно быть вторым делом – никак и никогда не позволять делать что бы то ни было противное им ни одному лицу, ни целому народу.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Эти правила не суть ли подражания истине вещей, начертанные по мере сил людьми знающими?

Сократ-младший. Ка́к не подражания.

Иностранец. А мы, если помним, сказали, что знающий-то, истинный тот политик, будет совершать многое по искусству, не стесняясь в своих действиях предписаниями, когда лучшим представится ему иное, противное тому, что он написал и приказал кому-нибудь отсутствующему.

Сократ-младший. Да, сказали.

Иностранец. Поэтому один какой бы то ни было человек, или любое общество, которым даны известные законы, решившись вопреки им делать что-либо иное, лучшее, не так же ли по мере своих сил поступят, как тот истинный политик?

Сократ-младший. Конечно, так же.

Иностранец. И если делающие это будут невежды, то, решившись подражать истинному, они станут подражать вовсе худо; напротив, когда искусники, – это будет уже не подражание, а самая истина.

Сократ-младший. Непременно.

Иностранец. Однако ж прежде-то мы согласились, что никакое множество не в состоянии овладеть никаким искусством.

Сократ-младший. Конечно, согласились.

Иностранец. Стало быть, если есть какое-нибудь искусство царское, то ни множество богатых, ни весь народ не могли бы усвоить себе знание политическое.

Сократ-младший. Как усвоить!

Иностранец. Значит, такие-то, как видно, государства, если хотят по возможности хорошо подражать тому истинному правлению одного, руководствующегося искусством, правителя, никогда не должны, как скоро постановлены у них законы, поступать вопреки писанным правилам и отечественным обычаям.

Сократ-младший. Ты прекрасно сказал.

Иностранец. Так вот, когда подражают ему богатые, такое государство мы называем аристократическим, а когда они же не уважают законов, – олигархическим.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Напротив, когда кто, следуя закону и подражая знатоку, управляет один, мы называем его царем, и не различаем именами монарха со знанием и монарха с мнением, основанным на законах.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Так что, если кто управляет один, будучи сам истинным знатоком, ему имя-то непременно будет дано то же – царь, и никакое другое; причем пять имен, которыми означаются теперь государства, сливаются в одно.

Сократ-младший. Походит.

Иностранец. Но что́, когда кто, управляя один, поступает и не по законам, и не по обычаям, а присвоит себе, подобно знатоку, право делать что сочтет нужным наилучшее, против написанных правил, причем только какая-нибудь страсть или заблуждение будут управлять его подражанием? Всякого такого не следует ли тогда назвать тираном?

Сократ-младший. Почему не назвать!

Иностранец. Так-то у нас явились, говорим, и тиран, и царь, и олигархия, и аристократия, и демократия; потому что людям не нравится иметь одного того монарха: они не верят, чтобы нашелся когда-нибудь человек, достойный такой власти, чтобы он хотел и мог, управляя добродетельно и со знанием, верно уделять всем справедливое и святое, а напротив, боятся, что он всякому из нас, кому захочет, будет причинять вред, наносить смерть, делать зло. А если бы действительно-то представился такой, о каком мы говорим, – это была бы, поистине, единственно правильная форма правления, под которою все любили бы жить и жили бы счастливо.

Сократ-младший. Как же иначе!

Иностранец. А так как теперь-то, говорим, не родится в городах такого царя, какой рождается в пчелиных ульях, – чтобы один он тотчас отличался от всех и душой и телом: то вот и надобно, как видно, сходиться да писать законы, придерживаясь следов самого истинного правления.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Так будем ли мы удивляться, Сократ, что под такими формами правления много случается и много будет случаться зол, когда таково у них основание, – когда дела совершаются по писанным законам и обычаям, без знания? Обратный образ правления, всем располагающий произвольно, очевидно, погубил бы все, таким образом совершаемое. Не более ли нужно удивляться тому, какое город крепкое существо по природе? Ведь нынешние-то города терпят такое зло в течение нескончаемого времени, – однако ж некоторые из них тверды и не разрушаются. Но много, конечно, и таких, которые, подобно кораблям, погрузившимся в волны, либо погибают, либо погибли, либо еще погибнут от неспособности своих кормчих и корабельщиков, так как эти люди, в делах величайших будучи величайшими невеждами и ничего не смысля в управлении государством, думают однако ж, что это знание, между всеми другими, они усвоили себе особенно ясно и всесторонне.

Сократ-младший. Весьма справедливо.

Иностранец. Которая же из этих неправильных форм правления менее трудна для жизни, – хотя все они трудны, – и которая самая тяжелая? Не должны ли мы сколько-нибудь войти в этот предмет, – хотя по отношению к настоящей-то нашей задаче это вопрос и побочный? Но ведь в целом-то мы все и делаем, может быть, ради этого.

Сократ-младший. Должны; как не должны!

Иностранец. Так заметь, что из трех форм правления одна и та же бывает особенно трудна и вместе очень легка.

Сократ-младший. Как ты говоришь?

Иностранец. Не иначе, как так, что монархия, говорю, власть немногих и власть многих, – вот те три формы правления, которые мы положили с самого начала нашего, теперь расплывшегося, рассуждения.

Сократ-младший. Да, было так.

Иностранец. Так если рассечем каждую порознь надвое, мы сделаем шесть, – отделив от них еще правильную – седьмую.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. К монархии принадлежат, сказали мы, власть царская и тираническая, к правлению немногих – носящая доброе имя аристократия и олигархия; правление многих, наконец, положили мы тогда просто под именем демократии, но теперь надобно нам признать и ее двоякою.

Сократ-младший. Как же? и каким образом разделить ее?

Иностранец. Точно так же, как и другие, – хотя она и не получила еще двух наименований; но управление по законам и противозаконное бывает и в ней, как в прочих.

Сократ-младший. Конечно, бывает.

Иностранец. Тогда-то, когда мы искали формы правильной, это деление было бесполезно, что́ и было у нас показано; но теперь, как скоро мы выделили ее, а прочие признали необходимыми, каждая из них должна уже делиться надвое, по признаку законности и беззаконности.

Сократ-младший. Выходит, если уж высказано это положение.

Иностранец. Итак, монархия, скрепленная добрыми писанными правилами, которые мы означаем именем законов, есть из всех шести форм наилучшая; а когда нет в ней закона, она тяжела и жить под нею всего труднее.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Потом, правление-то немногих, так как немногое есть средина между одним и многим, мы почитали средним между обоими; правление же многих, опять, по всему слабым и, сравнительно с прочими, неспособным делать ни большего добра, ни большего зла: потому что власти в нем в малой мере разделены между многими. Поэтому из всех этих форм правления, когда они следуют закону, оно будет самое худое; а если все те беззаконны, – оно окажется наилучшим. И когда во всех господствует необузданность, под формою демократическою жизнь имеет преимущества; а как скоро те благоустроены, под этою жить сто́ит всего менее, но гораздо лучше перед всеми жить под первою, не говоря о седьмой; ибо эту-то нужно отличать от всех форм правления, как мы отличаем Бога от человека.

Сократ-младший. Явно, что так бывает и случается, и надобно поступать ка́к ты говоришь.

Иностранец. Надобно также отличать и партизанов всех этих форм правления, кроме знатока; потому что они собственно не политики, а мятежники, представители величайших призраков, да и сами из того же рода, и, как величайшие подражатели и шарлатаны, оказываются величайшими софистами из софистов.

Сократ-младший. Кажется, это определение пущено в так называемых политиков очень метко.

Иностранец. Пускай. Это у нас – точно будто драма: мы видим на сцене, как было теперь сказано, какой-то хоровод кентавров и сатиров, который надлежит устранить от искусства политического; и вот наконец он кое-как устранен.

Сократ-младший. Очевидно.

Иностранец. Но остается еще другой, досадительнее этого, потому что он более родствен царскому роду и труднее различается. По-видимому, мы походим в этом положении на людей, очищающих золото.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Ведь и эти мастера сперва отделяют, вероятно, землю, камни и многое другое; затем остаются примеси, сродные с золотом, ценные и выделяемые только огнем, каковы медь и серебро, а иногда и адамант: эти вещества едва выделяются чрез плавление, по указанию пробного камня; и это только позволяет нам увидеть золото так называемое чистое, само в себе.

Сократ-младший. Да, говорят, что это так бывает.

Иностранец