Иностранец. Но ведь все они вместе будут оспаривать уход-то и производство платьев у искусства ткацкого, уступая ему наибольшую часть, но многое уделяя и себе самим.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Да кроме этих, и искусства, приготовляющие орудия, посредством которых производятся ткацкие работы, должно думать, вообразят себе, что они тоже вспомогательные причины всякого ткачества.

Сократ-младший. Весьма правильно.

Иностранец. Так наше слово о ткацком искусстве, в той части, которую мы отличили, не достаточно ли будет определенно, если положим, что из всех попечений о шерстяном платье оно есть самое прекрасное и великое? Или мы скажем хотя нечто верное, но все-таки не ясное и не законченное, пока от искусства ткацкого не отделим и этих всех искусств?

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Итак, после сего, не сделать ли то, что́ говорим, чтобы наша речь шла в порядке?

Сократ-младший. Ка́к не сделать.

Иностранец. И вот различим сперва два искусства по отношению ко всему, что делается.

Сократ-младший. Какие?

Иностранец. Одно – в значении вспомогательной причины рождения, другое – в значении самой причины.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Все искусства, которые самого дела не производят, а только приготовляют орудия для искусств производящих, так что, если бы не было этих орудий, никогда не совершалось бы то, что́ совершать предназначено каждому искусству, – все эти искусства мы почитаем вспомогательными причинами, а те, которые производят самое дело, – (прямо) причинами.

Сократ-младший. Должно быть, так.

Иностранец. Значит, после сего, все искусства, приготовляющие веретена, челноки и всякие другие орудия, посредством которых принимают они участие в производстве одежд, мы назовем вспомогательными причинами, а имеющие уход за самыми одеждами и построяющие их, – (прямо) причинами?

Сократ-младший. Весьма правильно.

Иностранец. Но из причин, искусства промывания, исправления и всякого в том же роде попечения, при широком объеме искусства украшательного, весьма прилично принимать за часть его, – все вместе под именем искусства валяльного.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Да и искусства чесальное, прядильное и все, относящиеся к самому производству платья, как бы части к целому, образуют также одно некоторое искусство, называющееся у всех искусством шерстопрядильным.

Сократ-младший. Как же иначе!

Иностранец. Но искусство шерстопрядильное имеет два отдела, и каждый из них есть вместе часть двух искусств.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Искусство чесальное и половина ткацкого, – поскольку там разделяется то, что́ одно с другим сложено, – все это, чтоб определить одним именем, относится к искусству шерстопрядильному; а на все распространялись у нас два больших некоторых искусства – соединения и разделения.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. К искусству разделения относятся искусство чесальное и все сейчас названное; ибо деление на шерсти и на основе, – действуя иным образом посредством утока, и иным – посредством рук, – получило приведенные сейчас названия.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Теперь возьмем опять, вместе с искусством шерстопрядильным, заключающуюся в нем часть соединительную; а то, что́ было разделительного, на этом все и оставим, рассекая искусство шерстопрядильное надвое – на отдел разделяющий и соединяющий.

Сократ-младший. Пускай будет разделено.

Иностранец. Но часть соединительную, в связи с шерстопрядильною, Сократ, надобно тебе снова разделить, если хотим достаточно определить названное прежде искусство ткацкое.

Сократ-младший. Пусть и должно.

Иностранец. Конечно, должно; и мы одно в ней назовем сучением, а другое – переплетанием.

Сократ-младший. Так ли я понимаю? Говоря о сучении, ты, кажется, разумеешь делание основы.

Иностранец. Не только это, но и делание утока. Скажем ли, что производство его совершается как-нибудь без сучения?

Сократ-младший. Отнюдь нет.

Иностранец. Различай же каждое и из этих; потому что это различие, может быть, тебе пригодится.

Сократ-младший. Каким образом?

Иностранец. Следующим. Из произведений искусства чесального, нечто удлинненное и получившее широту мы называем пластом шерсти.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А свитое из этого веретеном и сделавшееся твердою пряжею назови ты основою; искусство же, занимающееся приготовлением долгих нитей, – искусством делать основу.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Но все опять, что принимает пряжу слабую и, будучи ввито в основу, представляет для вычесывания ворса соответственную мягкость, – все это напряденное мы назовем утоком, назначенное же к тому искусство – искусством прясть уток.

Сократ-младший. Очень правильно.

Иностранец. И вот та-то часть искусства ткацкого, которую мы отличили, кажется, ясна уже для всякого: ибо, когда то, что в искусстве шерстопрядильном является частью соединяющею, отделывает сеть утока и основы в форме прямой ткани, все это сплетенное мы назовем шерстяным платьем, а занятое этим искусство – искусством ткацким.

Сократ-младший. Очень правильно.

Иностранец. Пускай. Так почему же не сказали мы тотчас, что ткацкое искусство есть сплетение утока и основы, но все ходили вокруг, делая множество напрасных определений?

Сократ-младший. Но мне казалось, иностранец, что из сказанного ничто напрасно не сказано.

Иностранец. Да и не удивительно: но, пожалуй, могло бы показаться, друг мой. Так против такого соблазна, если бы он являлся и много раз после, – тут нет ничего удивительного, – выслушай некоторые соображения, которые удобно могут быть отнесены ко всем подобным случаям.

Сократ-младший. Говори только.

Иностранец. Рассмотрим же, во-первых, всякое излишество и недостаток, чтобы основательно хвалить и порицать каждый раз либо длинные некстати, либо обратные тому рассуждения о таких предметах.

Сократ-младший. Да, следует.

Иностранец. Так вот если бы об этом самом повели мы свою речь, то повели бы, думаю, не без основания.

Сократ-младший. О чем?

Иностранец. О длинноте и краткости, о всяком излишестве и недостатке. Ведь есть, действительно, искусство измерения, в отношении ко всему этому.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Различим же в нем две части; так как это нужно для той цели, которой мы теперь заняты.

Сократ-младший. Но говори, что́ тут различать.

Иностранец. Следующее: во-первых, взаимное общение великости и малости; во-вторых, необходимую сущность явления.

Сократ-младший. Как ты говоришь?

Иностранец. Не кажется ли тебе естественным, что большее надобно называть бо́льшим не чего другого, как меньшего, и меньшее – меньшим бо́льшего, а не иного чего?

Сократ-младший. По мне, так.

Иностранец. Что же? превышающее природу меры или превышаемое мерою, – в словах ли то, или делах, – не назовем ли мы тоже действительно бытным, – в чем особенно отличаются между нами добрые и злые?

Сократ-младший. Видимо.

Иностранец. Стало быть, нам надобно положить двоякую сущность великого и малого и двоякое деление их; затем, рассматривать их не как говорили сейчас – только одно по отношению к другому, но скорее, как теперь же сказано, полагать одну сущность в отношении взаимном, а другую – в отношении к мере. Хотим ли мы знать, для чего это?

Сократ-младший. Почему не хотеть?

Иностранец. Кто природу бо́льшего будет относить не к чему иному, а только к меньшему, у того она никогда не получит своей меры. Не правда ли?

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Но этим способом не разрушим ли мы самых искусств и всех дел их, не упраздним ли даже искомой теперь политики и искусства, называемого ткацким? Ведь все они остерегаются того, что́ больше и меньше меры, – остерегаются не как не существующего, а как вещи, затрудняющей дело, и таким образом, сохраняя меру, совершают все доброе и прекрасное.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Если же упраздним мы политику, – не будет ли после того безуспешен у нас и поиск царского знания?

Сократ-младший. И очень.

Иностранец. Стало быть, подобно тому, как в Софисте нашли мы, что есть то, чего нет, поскольку к этому идти принудило нас рассуждение: не придется ли нам и теперь, поневоле, вывести заключение, что большее и меньшее измеримы – не только одно другим, но и самым явлением меры? Потому что ведь невозможно же, чтоб был кто бесспорно политиком, или каким-нибудь иным знатоком дел, пока в этом не установится согласия.

Сократ-младший. Посему и теперь особенно нужно сделать это.

Иностранец. А это дело еще больше, Сократ, чем то; хотя и то, мы помним, как было длинно. Впрочем, относительно их весьма справедливо будет такое предположение.

Сократ-младший. Какое?

Иностранец. То, что для точного представления дела со временем понадобится ныне сказанное. А что оно достаточно и хорошо для настоящей цели, это, кажется, прекрасно подтвердит нам то положение, если примем равно, что все искусства существуют, и что большее и меньшее измеряются не только взаимно, но и явлением меры: ибо если есть это, то есть и то́, а когда есть то́, есть и это, но не будь которого-либо из них, – не будет ни того, ни другого.

Сократ-младший. Это, конечно, правильно; но что же потом?

Иностранец. Явно, что мы разделим искусство измерения, согласно сказанному, на две части: к одной его части отнесем все искусства, измеряющие числа, долготы, высоты, широты, плотности – тем, что́ противно им; а к другой – все, занятые отношением к мере, приличию, благовременности, долгу и ко всему, что составляет средину между крайностями.

Сократ-младший. Ты указал на два действительно великие отдела, которые притом много отличаются один от другого.

Иностранец. То самое, что́ многие люди высокоумные, Сократ, иногда повторяют точно какое замысловатое выражение, – будто, то есть, искусство мерительное входит всюду, – сказано теперь, выходит, и нами; ибо в области искусств все каким-нибудь образом подчинено измерению. Но они, по непривычке распознавать виды посредством деления, приводят эти столь различные вещи к тожеству, почитая подобными, и погрешают обратно тому, разлагая не по частям другие (которые тожественны). Между тем надлежало бы, когда во многих вещах замечена уже общность, не отступать, пока не узнаешь в ней всяких разниц, сколько бы ни находилось их в видах, и потом опять, когда во множестве вещей увидишь многоразличные несходства, не считать себя неспособным и не оставлять дела со стыдом, пока всего сродного не заключишь в одном подобии и не соединишь сущностью какого-нибудь рода. Но довольно будет сказанного как об этом, так и о недостаточествующем и излишнем; условимся только, что относительно их оказалось два рода искусства мерительного, и постараемся запомнить, что́ это за роды.

Сократ-младший. Будем помнить.

Иностранец. После этого возьмемся за другое рассуждение о том же самом предмете, который рассматриваем, и вообще о ведении подобных исследований.

Сократ-младший. За какое?

Иностранец. Пусть бы кто спросил нас насчет собеседования тех, которые учатся грамоте: что́ мы скажем, когда одному из них предложен вопрос о числе букв в известном имени? имеется ли тогда особенно в виду сделать его грамотнее относительно этого одного вопроса, или относительно всякого другого?

Сократ-младший. Явно, что относительно всякого.

Иностранец. Что же теперь? настоящий наш вопрос о политике для того ли предлагается, чтобы мы сделались диалектичнее больше в этом отношении, или во всяком?

Сократ-младший. И это явно, что во всяком.

Иностранец. Ведь и в самом деле, никто, в ком есть сколько-нибудь ума, не захотел бы получить понятие, например, о ткацком искусстве для этого самого понятия. Но вот что, думаю, не известно очень многим: для вещей удобопознаваемых существуют некоторые чувственные подобия, которые не трудно найти, когда кто человеку, требующему отчета относительно чего-нибудь, хочет дать его легко, без хлопот и рассуждений. Величайшим же и досточтимейшим предметам нет ни одного соответственного образа, который бы способен был живо выразить их, и по указании на который, желающий удовлетворить душе вопрошателя применительно к какому-нибудь чувству, удовлетворил бы ей вполне. Поэтому надо упражнением достигать возможности в каждом дать и принять отчет (силою рассуждения); потому что предметы бестелесные, – самые прекрасные и величайшие, – ясно указываются одним рассуждением, и не чем другим, а о них-то все теперь и говорится. Упражнение же, в отношении всего, гораздо удобнее на меньшем, чем на большем.

Сократ-младший. Прекрасно сказано.

Иностранец. Вспомним же причину, по которой все это сказали мы о настоящем предмете.

Сократ-младший. Какую причину?

Иностранец. Да особенно ту скуку, ради которой показалась нам так тяжелою продолжительная речь о ткацком искусстве, о перевороте во вселенной, и в Софисте – о сущности не существующего. Понимаем, что тут мы были очень длинны, и во всем этом обвиняли самих себя, боясь, не наговорили ли ненужного, и притом так пространно. Посему, чтобы опять не испытать нам чего подобного, представляй, что прежнее было сказано ради всего этого.

Сократ-младший. Так и будет; говори только, что́ следует.

Иностранец. Вот и говорю, что, помня теперь сказанное, я и ты должны, конечно, все, о чем говорим, каждый раз порицать или хвалить за краткость и долготу, причем о продолжностях судить не по взаимному их отношению, а по той части искусства мерительного, о которой надобно памятовать, – сказали мы тогда, – в мере приличного.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Впрочем, и не все поэтому. Когда дело рассчитано на удовольствие, – нам нет нужды в длиннотах, разве мимоходом. Когда же идет речь о решении предложенной задачи, вопрос, как легче и скорее найти его, рассудок велит поставлять на втором, а не на первом плане. Напротив, гораздо больше и прежде всего надобно ценить самую методу, дающую возможность делить предмет на виды, и если рассуждение, сколь бы продолжительно ни было оно, делает слушателя изобретательнее, – нужно раскрывать его старательно, не досадуя на его продолжительность; то же опять и в случае его краткости. Кроме сего, и то еще: кто порицает такие собеседования за длинноту рассуждений и не одобряет околичностей, в которых они вращаются; тому не должно так скоро и легко дозволять отделываться одним только порицанием, будто рассуждение длинно, но надобно думать, что ему следует еще указать, как могло бы рассуждение, если бы было короче, сделать собеседников диалектичнее и в открытии оснований вещи находчивее; о порицаниях же и похвалах по отношению к чему-нибудь иному не заботиться, даже подавать вид, будто и не слышишь подобных речей. Но об этом довольно, если и тебе так кажется. Обратимся опять к политику-то, и применим к нему пример уже объясненного выше ткацкого искусства.

Сократ-младший. Ты хорошо сказал; сделаем, что говоришь.

Иностранец. От многих-то пасущих также искусств, особенно же от всех занятий, касающихся стад, царь отделен; теперь остаются, говорим, те искусства, которые действуют и помогают действовать в самом городе, и которые, прежде всего, надобно отделить одни от других.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. А знаешь ли, что трудно рассечь их надвое? – И причина этого, если пойдем вперед, будет, думаю, не меньше ясна.

Сократ-младший. Стало быть, так и надобно делать.

Иностранец. Разнимем же их почленно, будто жертву, если не можем разделить надвое; потому что рассекать особенно нужно всегда на ближайшее число.

Сократ-младший. Как же поступим теперь?

Иностранец. Как прежде. Сколько ни было искусств, доставлявших орудия для искусства ткацкого, – все их отнесли мы тогда к причинам вспомогательным.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. То же самое надобно нам делать и теперь, – теперь еще больше, чем тогда. Ибо малое ли, великое ли орудие приготовляется каким-нибудь искусством, – все эти искусства следует относить к причинам вспомогательным, так как без них не было бы ни города, ни политики, хотя мы никак не припишем им создание искусства царского.

Сократ-младший. Конечно, не припишем.

Иностранец. Впрочем, отделяя этот род от других, мы беремся за дело трудное. Ведь кто говорит, что нечто из существующего есть (лишь) орудие чего-нибудь одного, тот говорит, кажется, что-то правдоподобное; однако ж этот род принадлежностей в городе мы назовем иным.

Сократ-младший. Какой?

Иностранец. Так как он не имеет того свойства, поставляется же в произведении не причиною его, как орудие, а ради хранения того, что произведено.

Сократ-младший. Какой же это?

Иностранец. Это – род многообразный, составленный из начал сухого и влажного, огнистого и огню не причастного, называемый у нас одним именем сосуда, – род весьма обширный, и к искомому-то знанию нисколько, думаю, не подходящий.

Сократ-младший. Как подходить!

Иностранец. Третий же, отличный от этих, род принадлежностей, наблюдаемый очень часто, находится и на суше и на воде, и в вечном движении и неподвижен, и дорог и малоценен; однако ж у него – одно имя, потому что весь он – для некоторого сидения, – всегда служит седалищем чему-нибудь.

Сократ-младший. Каким седалищем?

Иностранец. Мы называем его вообще повозкой, – делом вовсе не политики, а гораздо скорее – искусства плотнического, гончарного и кузнечного.

Сократ-младший. Понимаю.

Иностранец. Что же четвертый? Надобно ли назвать его отличным от тех, тогда как в нем содержится весьма многое из того, о чем сказано было прежде, – например всякое платье, многое из оружия, стены, все земляные и каменные покровы, и тысячи других вещей? Так как все это делается для защиты, то вполне правильно было бы в целом назвать такой род защитою, и гораздо скорее почитать ее, в бо́льшей части, делом искусства домостроительного и ткацкого, чем политического.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. А к пятому роду не захотим ли мы отнести то, что́ относится к украшению и живописи и что́, пользуясь живописью и музыкою, проявляется в подражаниях, направляемых только к нашему удовольствию и по справедливости выражаемых одним именем?

Сократ-младший. Каким?

Иностранец. Это имя, – вероятно, забава.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Так всем таким вещам будет приличествовать одно сказанное имя; потому что ни одна из них не производится ради чего-либо серьезного, но все делаются для шутки.

Сократ-младший. И это почти понимаю.

Иностранец. А того, что́ всем этим искусствам доставляет материю, из которой и в которой они, сколько их теперь ни пересчитано, вырабатывают свои произведения, – того разнообразного вида, порожденного многими другими искусствами, не призна́ем ли мы шестым родом?

Сократ-младший. О каком виде говоришь ты?

Иностранец