Отзывы на книги автора «Петр Вайль»

Никакие документы, никакие архивы, никакие мемуары не восстанавливают прошлое. Они формируют настоящее, создавая миф о прошлом.

Леонид Парфенов в заглавии неслучаен, его проект "Намедни. Наша эра" первое, что вспоминается, когда заходит речь о десятилетиях советской жизни. И думаешь сначала: "Зачем еще? Это ведь уже сделано и сделано эталонно хорошо". А потом: "Жаль только, мало, галопом-по-Европам и в формате новостной нарезки - видеоряд основное, текст второстепенное, аналитики минимум" Леонид Геннадьевич и сам говорит о том, что программа вместе с дополняющими ее книгами все-таки ближе к телевидению: богато иллюстрированные тома, в которых картинка не менее важна, чем текст и занимает едва ли не больший объем.

Где есть спрос, там явится предложение. Книга Петра Вайля и Александра Гениса захватывающе интересный, что не мешает ему быть обстоятельным и энциклопедичным по полноте охвата, рассказ о времени, получившем в советской хронологии название "оттепель".

"60-е. Мир советского человека" - все, что вы когда-нибудь хотели знать, но не у кого было спросить о промежутке между сталинскими репрессиями и брежневским застоем. Шестидесятые,символически начавшиеся докладом Н.С.Хрущова на ХХ съезде в 1956 и закончившийся вводом советских танков в Прагу 1968 - время советского Ренессанса, когда Партия, устами руководителя, торжественно пообещала: "Нынешнее поколение будет жить при Коммунизме" - а нация, не веря, поверила.

Авторы сравнивают это время с викторианской эпохой в Англии, когда определенный уровень достигнутых благ позволял с гордостью смотреть на остальной мир, а мощь империи казалась непоколебимой и казалось, что страна движется верной дорогой, а впереди будет только еще лучше.

Время романтики комсомольских стройотрядов, спора между физиками и лириками и начала бардовской песни. Время, когда Евтушенко и Вознесенский собирали стадионы, а Стругацкие писали свои первые книги. Время массированного жилищного строительства и недолгого товарного изобилия. Время, когда Гагарин полетел в космос, а мир еще любил нас. После уже только ненавидел.

Учеба и труд, здравоохранение, строительство и торговля, наука и искусство, власть, моды, транспорт, литература и религия - кажется нет аспекта тогдашней жизни, который ускользнул бы за пределы их внимания. Аудиоверсия книги, прочитанная Игорем Князевым, отдельное читательское удовольствие, позволяющее насладиться его безупречной манерой чтеца и даром голосовой мимикрии.

Приоритет слова перед картинкой и умная аналитика без назойливого морализаторства и стремления навязать читателю/слушателю свой взгляд на вещи. Интересно, емко, афористично. Бездна читательского удовольствия.

Идею и структуру книги Вайль формулирует в самом начале: рассказ о 55 стихотворных произведениях XX века - расположенных в книге по хронологии написания - отобранных им по принципу "про меня"-"не про меня".

"По вторгавшимся в тебя стихам можно выстроить свою жизнь - нагляднее, чем по событиям биографии: пульсирующие в крови, тикающие в голове строчки задевают и подсознание, выводят его на твоё обозрение. "Почему Цветаева" больше скажет о человеке, чем "почему на филфак"; пронесённая до старости юношеская преданность Маяковскому психологически важнее, чем многолетняя супружеская верность."

К содержанию своих текстов Вайль подходит очень свободно - в них и автобиографические элементы (глава о "Свадьбе" Заболоцкого полностью из воспоминаний); и подробный рассказ о творчестве поэта в целом (главы о Заболоцком, ну, вот кроме "Свадьбы"); и глубокое погружение в конкретное стихотворение; и размышление о судьбах России (и других стран тоже) - и самые разные сочетания всех этих элементов в разнообразных пропорциях. Автобиографичность становится особенно интересной ближе к концу - когда Вайль рассказывает о своём опыте общения с тем или иным поэтом.

Это всё, конечно, приводит к тому, что книга очень субъективная - не только из-за всегда и у всех людей имеющей место субъективности восприятия стихотворений и поэтов, но и из-за выбранного подхода - исходная точка это всегда сам Вайль.

Кого-то потенциально некоторые главы (или вся книга) могут разочаровать этой субъективностью, и тем, что Вайль много пишет о себе. Для меня это минусом не стало - почитать автобиографические моменты было отдельным интересным моментом - кроме тех моментов, что немасштабны и, наверное, незначительны.

Так, интересно наблюдать за сквозными темами - одной из главных для Вайля становится эмиграция: среди рассматриваемых поэтов много эмигрантов как первой, так и третьей волны эмиграции - к последней принадлежал и он. Вайль пишет о своём опыте, сравнивает свой опыт с чужим; немного проводит параллели между разными волнами.

Какие-то небольшие мотивы тоже подмечаются - например, Вайль несколько раз говорит о том, что стремление к формулировкам типа "Но для женщины прошлого нет: / Разлюбила - и стал ей чужой" это нехорошо:

"Обобщения хороши в молодости, когда искренне рассчитываешь на то, что жизнь можно свести к формуле."

Один раз - ладно, но когда о формулах говорится в, кажется, трёх главах, то внимание к, в общем, незначительной детали жизни это немного забавно - но раскрывает автора.

То, что Вайль много путешествовал (его книга "Гений места" посвящена разным местам мира) находит небольшое отражение и в "Стихи про меня"; про некоторые города здесь сказано довольно много. Риге, где Вайль рос, уделяется особое внимание.

О литературе в книге, всё-таки, всё равно больше - размышления о ней преобладают; и у меня по итогу выписано про это достаточно много. В рецензии больше говорю про иные составляющие книги, не рассказывая много о литературной части - это то, что от книги и так ждёшь; то, вокруг чего она и строится.

___

"Болезненно трогают языковые проявления – фонетика, морфология, синтаксис, да и вообще всё то, что бессмысленно проходили в школе, не подозревая, что это и есть гамма жизни, сама жизнь. Непосредственно и ощутимее всего действует звучание улицы, но и литературный язык тоже: прозы, ещё приближеннее – стихов."

Не знаю кто такой Петр Вайль. До этого момента я даже никогда не слышала этого имени. Но как чтец мне очень понравился. Очень интересный и приятный голос. Поскольку не знакома с его творчеством, то этот сборник стал для меня не просто сборником стихов известных со школьных лет поэтов, а книгой в которой жизнь отдельно взятого человека рассказала не только через его воспоминания, но и через стихи, сопровождавшие его. Повторюсь, с поэзией у меня сложные отношения, но многое из из упомянутого тут я тоже знаю и можно сказать люблю. Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Маяковский, Ахматова, Бунин, Пастернак, Иванов, Заболоцкий, Ходасевич, Северянин, Гумилев, Высоцкий и многие другие. Иной раз не могу вспомнить автора или все стихотворение, но уж отдельные строки и четверостишья знаю практический в каждом приведенном случае.

И травинка, и лесок,
В поле каждый колосок.
Травка, небо голубое,
Это все мое, родное.
Это родина моя.
Всех люблю на свете я.

Этот год подарил мне знакомство с Петром Вайлем. Такое случается чаще, чем принято думать. Ты обитаешь в одном пространстве с кем-то, чем-то совершенно своим, а пересечься все не получается, потом какой-то поворот шестерни в часовом механизме, встреча оказывается возможной, и ты думаешь: "Ох, ну надо же, как хорошо!" Не бросаясь читать у автора все, до чего можешь дотянуться, но пребывая в уверенности, что следующая встреча непременно состоится. 

В случае с Вайлем триггеров было два: весной его великий поклонник Игорь Князев, чья большая поклонница я, перезаписал "Гений места", дополнив "Картинами Италии", а летом в его же исполнении вышла аудиокнига "60-е. Мир советского человека". И Этим же летом в Редакции Елены Шубиной, новинок которой стараюсь не пропускать, вышел "Довлатов и окрестности", написанный с постоянным соавтором Александром Генисом.

И вот, осень - аудиокнига  "Карта родины". Восхитительный путеводитель по просторам России (и не только) от остроумного, наблюдательного, потрясающе эрудированного и доброжелательного, несмотря ни на что, рассказчика.
Россия книги - это родина глазами эмигранта, который смотрит на нее после долгого перерыва, до сих пор чуть удивляясь возможности писать это слово со строчной буквы. Страна, утратившая железобетонную целостность и переживающая не лучший период (девяностые не случайно сопровождает в новейшей русской истории эпитет "лихие").

Как ни странно, две главные русские беды, неизменные на протяжении столетий, прошедшая четверть века не то, чтобы вовсе отменила, но изрядно снивелировала. Дороги ощутимо лучше, дураков не то, чтобы меньше - может просто не стремятся так активно на передний план, переселились в интернет. Две другие характеристики "пьют и воруют" тоже поутратили остроту. Пьют меньше. Да-да, это так! А воруют, да кто ж его знает, но явно уже не так нагло. И это не может не радовать.

Из стабильного "сегодня" книга дает возможность путешествия на двухместной машине времени. Почему двухместной? Потому что неизменным спутником в этом путешествии будет голос  Князева, лучшего из возможных вергилиев. А книга, и впрямь, дивно хороша. Я даже не могу сказать, что в ней лучше. Города, где я бывала, но видела с иного, чем маститый  и знаменитый американец, ракурса, предстают знакомыми незнакомцами.

Те, где не бывала вовсе, но много о них читала, парадоксальным образом, более узнаваемы: да-да, вот именно так я представляла себе Владивосток - хочется сказать. Кстати же, с Калининградом совершенно мое впечатление. Меня столько раз упрекали любящие город люди за картинку серых бетонных кубов на брусчатке, какой увидела город в свой приезд, меж тем, в главе "Кант в бескозырке" теми же словами.

И полный комплекс ощущений матери, ребенка которой заслуженно похвалили, когда читала об Алма-Ате. Да-да-да, она такая, лучший город на свете. И вкус грузинских блюд на языке, терпкость молодого вина, когда о Грузии. Ну не была я там и читала не то, чтобы много, но с этой книгой получила возможность ощутить во всей полноте. И невыносимая горечь, когда о чеченской кампании, но не буду продолжать - это хождение по тонкому льду. Отличная книга.

Ответ на вынесенный в заголовок вопрос крайне прост: прочесть книгу Петра Вайля "Стихи про меня". Лично я стал слышать стихи и интересоваться поэзией только после данной книги. (А я прочел "Стихи про меня" в 37 лет, когда имел уже неплохой читательский стаж, причем, интересовался не только собственно художественными текстами, но и литературоведческими).

Книга Вайля избавила меня от снобистского отношения к поэзии, которое мне привила мой первый газетный главред. Лет двадцать назад я спросил её, считает ли она гениального прозаика Бунина столь же выдающимся поэтом. Она ответила: "Бунин, безусловно, поэт, но зачем говорить о Бунине, если есть Бродский"?

После такого ответа я (с некоторой опаской; а вдруг у меня не окажется вкуса?) начал читать Бродского; впечатление оказалось мощнейшим, и с тех пор я все поэтические произведения оценивал по весьма примитивному критерию: а оказывают ли они на меня столь мощное эмоциональное воздействие, что и стихотворения Бродского?

Поскольку я изначально был предвзят (позиция главреда "есть Бродский, а есть все остальные", крепко засела в голове, а я хотел, извините за выражение, потреблять только первосортные тексты), стихотворения других авторов столь сильного впечатления не производили. А уж если автор был припечатан где-то и кем-то, то я им в принципе интересовался, прикрываясь этой "припечатывающей" цитатой (например, Игорь Ефимов в письме к Сергею Довлатову написал (передаю суть по памяти), чтоб Довлатов никогда не писал, будто Бродский и Цветков — равнозначные поэты; Ефимов хранил письма Довлатова для потомков, и предостерегал, что после таких неосторожных высказываний потомки обвинят Довлатова в дурном вкусе).

А лет десять назад жена подарила мне на день рождения томик Вайля. И многолетнее заклятье исчезло.

Вроде Вайль и не пишет ничего особенного, а уж сложных научных разборов точно не устраивает; но только вот почему-то прочтешь процитированное им стихотворение в начале главы, и восторг испытываешь колоссальный. Не знаю в чем тут фокус, возможно, в том, что в книге, где есть только стихотворения, отдельный текст как-то теряется, сливается с остальными, и требуется много усилий, чтоб на нем сосредоточиться. А тут все выпукло, ярко, плюс в процессе чтения эссе Вайля, которое следует за стихотворением, не раз возвращаешься к тексту стихотворения.

Смешно говорить, но именно благодаря этой книге я смог насладиться тем, что знакомо каждому школьнику "Драли буксиры басы у причала...", "Мне наплевать на бронзы многопудье...", "вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката...". И уровень полученных эмоций впервые оказался сопоставим с эталонным, где в качестве единицы измерения "один Бродский".

Кроме того, я открыл для себя много новых имен. Это и современник Хармса Олейников, и наши современники — тот самый припечатанный Ефимовым Цветков и Лев Лосев.

Те, кто поэзию в принципе как-то не очень, могут смело пропускать стихотворение в начале каждого эссе и наслаждаться очаровательной прозой Петра Вайля. В эссе, посвященному стихотворению, он не проводит формальный разбор, а пишет либо об обстоятельствах, при которых он слышал стиховторение, либо размышляет о проблеме, задуматься о которой заставил его автор стихов. А рассказчик Вайль просто замечательный.

На закуску перескажу одну из историй Вайля. Приближаясь к той стадии опьянения, за которой следует буйство и беспамятство, Сергей Довлатов всегда декламировал одни и те же строчки Бродского:

…

Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто,

человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,

вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,

чьи застежки одни и спасали тебя от распада.

Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,

тщетно некто трубит в свою дудку протяжно.

Посылаю тебе безымянный прощальный поклон

с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.

Когда жена Довлатова, Лена, отыскивала загулявшего Сергея по телефону, она мрачно спрашивала у хозяев: "Ну что? Харон уже ищет драхму?" Если хозяева сообщали, что искал, причем, совсем недавно (то есть Довлатов уже декламировал Бродского), Лена отвечала: "Значит, минут 15 у вас еще есть".

По мере чтения этой книги я всё больше недоумевала, и не из-за представленного в нём набора блюд.

Произведение написано без малого сорок лет назад, и это очень заметно для современного читателя. Авторы не знают слово "морепродукты", используя английское слово "seafood". Аналогично гребешки - "scallops" и некоторые другие слова. Неправильные с точки зрения здоровья советы вроде цитрусовых соков по утрам.

Довольно забавные шутки перемежаются с весьма оскорбительными высказываниями о евреях, американцах, французах, женщинах и вообще всех, кто под руку подвернется. К тому же присутствует какой-то нездоровый патриотизм: только русские живут в холоде, только они страдали от бедности, только у них есть "смекалка" (привет, Задорнов). В некоторых местах авторы откровенно противоречат тому, что говорили несколько глав назад.

Но вернемся непосредственно к кулинарии. Рецепты очень сильно разнятся по своей точности - где-то прописаны вполне четкие пропорции, время приготовления и так далее; в других "рецептах" всё настолько расплывчато, насколько это возможно. Есть откровенный упор на конкретные ингредиенты, которые рекомендуют добавлять чуть ли не в каждое второе блюдо - например, сельдерей, петрушку, майоран.

Получилась какая-то солянка (ха!) из исторических экскурсов, шуток-прибауток, неоднозначных высказываний и кулинарных советов, которые в моём сознании никак не укладываются в стройную картину. К тому же, я крайне привередлива в еде, и большая часть рецептов пролетают мимо меня либо по ингредиентам, либо по способу приготовления. Может, в этом и причина моей придирчивости к самой книге.
______________________________
Слушала в исполнении Капитана Абра. Хорошая, добротная начитка, не без своих огрехов, например, в ударениях. Но в целом голос приятный, и он помог мне осилить эту книгу очень быстро.

Если вы ждете от этой книги фактов и переживаний, то вас ждет полный облом. Но если имеете склонность порассуждать о судьбе России, то, напротив, читать и непременно.
Название книги едва ли хоть в какой-то мере отражает реалии. Это не мир советского человека, это мир довольно тонкой прослойки интеллигентов и примкнувших. Как правильно написали авторы дворники были не нужны в этом движении, равно как и рабочие.
Авторы мои ровесники: Генис на год младше, Вайль на три года старше, и потому в эпоху 60х с ее странными и неординарными движениями духа были мало что понимающими юными наблюдателями жизни. Это я вам с уверенностью говорю, ибо сам такой, да они по сути и они этого не отрицают - в книге нет воспоминаний, сплошные отсылы к воспоминания людей постарше. Их знание об эпохе по сути книжное, но они блестяще сумели выбрать важное и интересное и сопоставив со своими впечатлениями неофитов неординарно порассуждать на темы того времени.
Мне совершенно не хочется подробно анализировать книгу, потому только несколько штрихов, задержавших мое внимание.

много лет после смерти Сталина выяснилось, что и он писал стихи. К счастью – очень плохие. «К счастью» – потому что иначе образ Сталина в исторической перспективе приобрел бы дополнительные нюансы.

То есть мы видим, что от авторов пугают нюансы, не вписывающиеся в их картину мира, и нечаянно проболтавшись об этом, они по сути поставили свое исследование в один уровень с ангажированными кухонными разговорами тех времен. Полная и многогранная картина совершенно не нужна, и все, что в нее не вписывается, должно быть как минимум замолчано.
Но это не делает погоды в данном произведении, наблюдения, хоть и апостериорные, перевешивают.

«Береза может быть дороже пальмы, но не выше ее»

Это цитируемые авторами слова Эренбурга. Я честно говоря никогда не задумывался, что до 60х советская России не воспринималась своими гражданами как часть мира и была как бы даже вне своей культурной истории.
Еще одним открытием 60х оказывается стал профессионализм заменивший энтузиазм масс. Забавно было также почитать об искусстве быть евреем в советской стране.
Приятно конечно было и поностальгировать. Наверно современная молодежь и не знает о такой пародии:

Куба, отдай наш хлеб!
Куба, возьми свой сахар!
Нам надоел твой косматый Фидель.
Куба, иди ты на хер!

Ну а теперь о главном. Недавно я смотрел выступление Александра Зиновьева и меня поразила мысль: общество последовательно воспроизводит себя в новых исторических обстоятельствах. Собственно эту же мысль проводят и авторы, сопоставляя 60е годы 19 и 20 века.

Для советского человека родина и народ то же что для западного человека свобода и демократия

Сказано в 68 притом иностранцем, а как будто про наше время.

Для лозунгов для массы у диссидентов не нашлось языка

Ну как будто про российских либералов.

Советской стране было уютно держать оборону в неразмыкающемся кольце врагов

Ну прямо в точку!

Словом особых восторгов книга не вызвала, но бесспорно интересно.

Открываю томик одинокий -
томик в переплёте полинялом.
Человек писал вот эти строки.
Я не знаю, для кого писал он.

Пусть он думал и любил иначе
и в столетьях мы не повстречались...
Если я от этих строчек плачу,
значит, мне они предназначались. (Вероника Тушнова)

Каждый читатель, наверное, хотел бы написать про себя такую книгу. "Стихи про меня" - это не только о Вайле, но и о литературе, о биографии писателей, о стране, в которой мы живем, о людях, о мире. Это стихи, которые понравились автору и эссе об этих стихах.

Главное отличие этой книги в том, что единственный критерий отбора текстов - это сам Вайль и его предпочтения. Это Анненский и Бунини, Мандельштам и Северянин, Есенини и Заболоцкий, Маяковский и Олейников, Бродский и Окуджава, Гандлевский и Лосев. И многие, многие другие.

Не всё, что нравится Вайлю, близко мне. Пожалуй, только Анненский, Заболоцкий и Лосев, да ещё, наверное, открытый мне автором Александр Володин, которого я знала только как драматурга. Но читала всё с большим интересом.

Да, и вот захотелось тоже составить для начала такой сборничек - "Стихи про меня" - и наполнить его своими стихами и размышлениями о них. Не для кого-то - просто для себя. И начала бы я вот с этого стихотворения Николая Заболоцкого:

Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.

Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.

Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир, и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!

Петра Вайля не стало в 2009 году, с тех самых пор можно ждать только переиздания его прекрасных книг. И в соавторстве с Александром Генисом получались особенно удачные вещи. Большой плюс этих авторов в том, что они вне коньюнктуры и вне системы; у других людей под таким заголовком мог бы получиться скучнейший и высушенный до хруста нужной идеолологией учебник. Вайль и Генис другие, они из породы российско-американских эмигрантов, не привыкшие особо приглушать голос, опасаясь прослушек. Их текст - не историков, а свидетелей эпохи пропитан мнением собственным обо всём, что составляло пережитые ими в СССР 60-е годы.

Книга состоит из 24 глав, каждая из которых представляет небольшой, но важный сюжет. Соединяя эти сюжеты общей линией, можно увидеть портрет эпохи, как живой. Наука и спорт, Гагарин, богема и диссидентство, Сибирь и Куба, культ бородатого Хэма, романтика и барды, «пражская весна», еврейский вопрос, Евтушенко и Солженицын, КВН, Хрущёв, Райкин и Пьеха: если продолжать перечисление проработанных тем, получится энциклопедия. Мелькнут анекдоты и знаменитые лозунги, будет показан образ жизни самых разных слоев населения. Написано хорошим русским языком, с иронией или шуткой, с прямыми и непримиримыми высказываниями, хлёсткими определениями, которые запоминаются, как запоминается шарж. Но и гордости будет достаточно, ностальгии, любовного перебирания артефактов, каждый из которых – символ, знак, память. Выбрана очень верная интонация, без перекосов в какие-то стороны. Главной задачей автров была попытка воспроизвести атмосферу 60-х, описать не столько события, сколько нравы, образ жизни, общественные идеи, стиль эпохи. И эта попытка блестяще удалась.

«Известно, что Советским Союзом правит вахтер. С этим советский человек сталкивается в школе, где директор заискивает и учителя лебезят перед пожилой угрюмой женщиной с метлой и ключами. Вовсе не рабочий и колхозница, как утверждали скульптор Мухина и газеты, а вахтер и уборщица осеняют жизненный путь. Коридорные в гостиницах, проводницы в поездах, швейцары в ресторанах, вохровцы на проходной, санитарки, приемщицы, продавцы – все они серьезно и неторопливо вершат свой будничный суд. Их речи значительны и немногословны: «Местов нет!» – встречают и провожают человека на земле нянечка в родильном доме и кладбищенский сторож».

Первое впечатление от книги, ещё в процессе чтения - безумно импонирующий слог, ирония, богатство цитат, незаметно вплетающих частное во всемирное. Грешок, за который Вайль попрекает русскую культуру - вечное желание говорить с полётной высоты, за всех, - ему самому свойственен, но с этим ничего не стоит смириться.
И воспринимать эту книгу не как бесспорный документ, но как яркое, детальное видение (ударение куда пожелаете).

В чём суть: давно и плотно американский гражданин Вайль описывает свои путешествия по России, в том числе - по собственным молодым следам, по следам своей семьи.
Интереснее, правда, первые впечатления, элегантно-акынские рассказы: о крохотных местечках и о больших городах, от Калининграда до сахалинской Охи ("Оху ли я увижу возрожденной?"). Сладки и ярки картинки из южных земель (уже не российских) - Кахетии, Алма-Аты, Ташкента.

Вообще, когда читаешь эту книгу - в новеньком издании, с современной обложкой - создаётся обманчивое впечатление свежести текста, ан нет! Постепенно понимаешь, что многое написано ещё в 90-х, кое-что - на рубеже веков, а всей книге уж минул десяток лет.
И думаешь с надеждой и болью: а как там сейчас? Хуже ли (хотя кажется - где-то хуже точно некуда); лучше ли? Можно ли увидеть ещё то, о чём рассказывает Вайль, попробовать на вкус и плоды, и вино, и воздух?
Ведь вот он сам - собеседник, толстый и весёлый (почти видишь его и слышишь голос, гулко журчащий над горячей плитой, где что-то готовится) - оказывается, умер, пять лет назад почти умер, а ты, закрыв книжку, попрощался с ним как с живым.

И раскидистое пространство, воссозданное в книге, оказывается побеждено временем; оно отправляется вместе с автором в туманные и сомнительные субстанции - те, о которых нам ничего не известно.
Ибо от нас Родина страшно, немыслимо далека - не проехать её, не перейти, не понять и не пережить, только слиться с ней в крохотной точке на карте. Потому-то как раз книга Вайля - ценный опыт отстранения. Ровно до той границы, на которой живут интерес и нежность. Почти любовь.