Цитаты из книг автора «Петр Вайль»

Этот новый поэтический язык появился у Лермонтова по пути к прозе. Восходя к ней, он окончательно разрушил свой гладкий правильный стих, расчистив место, которое заняла новая русская поэзия. Пришла поэзия, прежде всего – негармоничная. Поэзия разорванного сознания, неустроенного бытия, эклектической философии, скептического мировоззрения. Поэзия неточных рифм и нестройных размеров. Поэзия неровных строчек. Поэзия прозы.

Но оказалось, что окончательно победить стих можно только прозой. Этим дело и завершилось

Довольно долго Лермонтов не проявлял в себе прозаика. Он боролся с гладкостью стиха стиховыми же методами. Ломал строфу анжамбеманом, как Цветаева и Пастернак. Варьировал популярные размеры: многие лучшие его вещи написаны вольным ямбом, где непредсказуемость строки – почти как в прозе. Вводил размеры непопулярные – первым в русской поэзии широко применяя трехсложники (“Русалка” написана редчайшей комбинацией амфибрахия с анапестом). Пробовал частично обходиться без рифмы – в “Воздушном корабле” рифмуются только четные строки. Рифмовал вызывающе просто, как в “Валерике”: “право” и “право”, “чего” и “ничего” (что-то вроде “Пейте пиво завода Главпиво!”)

Когда же Лермонтов не пишет стихи, а просто пишет – то есть выражает свою мысль, – весь ход его мышления и стиль сугубо прозаический. Он носитель не цельного сознания, но разорванного. Или по-другому: не классического, а современного. У Пушкина мысль была стихом, а стих – мыслью. Совершенно иное у Лермонтова: в его лучших стихотворениях идет непрерывное сражение мысли и стиха. Победе мысли и обязаны такие лермонтовские шедевры, как “Дума”, “Родина”, “Валерик”, “Три пальмы”

Ничто его не веселит: “И наконец я видел море, но кто поэта обманул? Я в роковом его просторе великих дум не почерпнул”. (Через столетие Ильф и Петров напишут: “Горы не понравились Остапу”.)

Вся эта банальность кажется штампованной не только нашей эпохе. Она была затерта и в лермонтовские времена: такими строками украшали уездные альбомы поручики и студенты

Даже в пору зрелости Лермонтов пользовался все тем же старым, ему самому не годным словарем. Таков творческий манифест “Не верь себе”. Стихотворению предпослан французский эпиграф из Барбье: “Какое нам, в конце концов, дело до грубого крика всех этих горланящих шарлатанов, торговцев пафосом, мастеров напыщенности и всех плясунов, танцующих на фразе?” Фактически этими чужими словами манифест Лермонтова и исчерпывается. Русский поэт мог бы просто подписаться под текстом французского коллеги. Но Лермонтов присоединяется стихами. За эпиграфом следуют 40 строчек, доверху наполненных как раз клишированным пафосом и напыщенностью. Тут “мечтатель молодой”, “пленная мысль”, “кровь кипит”, “чудный миг”, “безмолвная душа”, “девственный родник”, “покров забвенья”, “слово ледяное”, “тайник души”, “шумный пир”, “душевные раны”, “чернь простодушная”, “злые сожаления”.

Твердо зная, что новую строку надо начинать с прописной буквы, а перед “что” ставить запятую, Лермонтов точно так же знает – какими словами следует описывать закат, какие выражения приличествуют любви, каких эпитетов требуют печаль, гнев, восторг. Любая свежая мысль, любая оригинальная эмоция – тонут в потоке бесчисленных штампов, разбросанных по лермонтовским правильным стихам.

Но гармоническое сочетание личности, жизни и творчества дано Пушкину, а Лермонтов и гармония – вещи несовместные. “Мцыри” и “Демон” написаны тем же размером, что и “Евгений Онегин”, но бесконечно более плоски, монотонны, скучны. Пушкин четырехстопным ямбом – писал. Лермонтов – в него вписывался.

Лермонтов в стихи не помещался. На это он жаловался уже в 16 лет: “Мысль сильна, когда размером слов не стеснена”. Мысль требовала уродливо длинной или, наоборот, неблагозвучно короткой фразы. Когда же ее укладывали в правильную стихотворную строку, мысль блекла, терялась, исчезала