Цитаты из книг автора «Петр Вайль»

Белинский в русской словесности играл ту же роль, что доктор Ватсон при Шерлоке Холмсе. Глубоко порядочный, добросовестный и неглупый д-р Ватсон все же видит лишь поверхностную связь явлений. Его суждения призваны только оттенять гений Холмса, умеющего найти тайну в обыденном

в русской традиции литературная критика все дальше отходила от литературы, все круче (вплоть до дуэлей) расходились пути писателей и их толкователей. Персонажи романов и повестей, попав на журнальные страницы, жили уже самостоятельной жизнью. Их начинали писать с маленькой буквы – базаровы, к ним прибавляли унизительные суффиксы – обломовщина, их авторам задавали провокационные вопросы: “когда же придет настоящий день?”

Если публика и согласилась с этим утверждением, то писатели – нет. (Первым не согласился с Белинским его адресат.) Они утверждали, что сами знают, что хотели сказать. К тому же быть “защитниками и спасителями” еще не значит быть писателями. И далеко не все хотели стать голосом народа за счет

Эстет-экстремист Набоков призывал читателя видеть в авторе выражение не народного духа, а индивидуального гения: “Смотрите на шедевр, а не на раму”, – повторял он в своих корнеллских лекциях

От всего этого роль поэта уменьшилась за счет роли критика (того же Белинского): первый действительность отражал, второй – истолковывал. Получалось, что писатель сам толком не знает, что пишет. Зато критик вырос в фигуру исполинскую. Он занял место между писателем и читателем, между литературой и жизнью. Произвольно перемешивая вымысел с реальностью, критик пророчествовал, поучал, обличал и наставлял. Он лепил отзывчивое сознание журнальных подписчиков по своим политическим, социальным и нравственным моделям

Но еще более важные последствия суды Белинского имели для русского читателя: они стали образцом школьного литературоведения. Идея “литература – учебник жизни”, к которой со временем свели творчество Белинского, превратила словесность в особый учебный предмет – жизневедение. Персонажи стали примерами, на судьбе которых разбирались модели взаимоотношений – мужчины и женщины, труда и капитала, поэта и толпы. По сути, вся наша классика в школьной интерпретации – вид нравственной доктрины, своеобразный суррогат религии. Писатели поставляли материал для упражнений в теоретической морали. Литературу описывали в терминах геометрической оптики – то она была зеркалом прямым, то вогнутым, то увеличительным стеклом.

Последователи Белинского горячо одобрили разработанный им принцип – исследовать литературную реальность как социальную, по книгам судить о жизни. Писарев, например, в статье о Базарове довел этот прием до предела виртуозности

Его анализ человеческих типов очень интересен сам по себе – и без литературных героев, служивших ему основой.

Белинский все чаще переносит акцент с собственно литературы на результаты ее общественного воздействия. Критик обнаруживает в персонажах художественных произведений социальные типы, в конечном счете – живых, реальных людей. Расставшись с эстетикой, он чувствует себя гораздо увереннее, критикуя не литературу, а жизнь

Белинский мог сказать, что ему нравится, и делал это красноречиво, но не мог объяснить – почему. Чтобы вырваться из этого заколдованного круга, критик часто прибегает к классификациям, к подробному анатомированию жанров и стилей, к внутренней писательской “физиологии”. Но все это не помогло Белинскому найти гениальные формулы, вроде пушкинской – “Отелло не ревнив, а доверчив” или блоковской – “веселое имя Пушкин”. Белинский, в духе своего кружка, не доверяя интуиции, подвергался соблазнам науки.