Цитаты из книг автора «Петр Вайль»

Тарас Бульба” в первом варианте оттенял своей просторной лихостью идиллический уют “Помещиков”, потешные сражения “Повести”, потусторонние ужасы “Вия

Первоначальный “Бульба”, которого практически никто, кроме специалистов, не читал, был создан за семь лет до этого (1835) и вышел в сборнике “Миргород”. В составе этого сборника по сей день публикуется и новый “Буль

Гоголь переписал “Тараса Бульбу”

Самая главная, самая первая тайна – кто все это устроил? – гонит Печорина по свету, не давая ему покориться подсказанной судьбе (например, жениться). Гордый Печорин хочет быть режиссером, а не статистом. Суетится, мечется, рискует, доказывая право на свободу выбора. Но выбирает за него всегда судьба. Печорин не может вырваться из колеи, не им проложенной, но и не хочет покорно ею следовать. Что бы там ни говорил Печорин о своей шумной жизни, ищет он в ней только Бога. Или то, что заменяет это опасное слово, – рок, судьбу, предназначение.

Не стоит забывать, что Печорин – писатель. Это его перу принадлежит “Тамань”, на которую опирается вся наша проза нюансов, включая не только Чехова, но и Сашу Соколова

Под видом одного романа Лермонтов написал несколько. Русское общество обнаруживает их один за другим по мере углубления и расширения читательского опыта. Но при этом ни одно толкование не отменяет предыдущее – книга раздвигается, как подзорная труба. “Герой нашего времени”, превращаясь в психологический, мистический, даже абсурдистский роман, не перестает быть романом приключенческим

При этом в прозе Лермонтов так же снисходительно относился к штампу, как и в поэзии. В “Бэле”, например, есть полный стандартный набор: дикая природа, дикая красавица (“глаза черные, как у горной серны”), ее дикие родичи с их дикими песнями. Лермонтов не истреблял банальность, а оттенял штампом исключительную точность своей прозы. Пока рядом с неизбежным образцом горного фольклора стоит реплика Максима Максимыча – “у этих азиатов всё так: натянулись бузы, и пошла резня”, – кавказская романтика избегает пошлости, но помогает бурному сюжету.

Потому так занятно следить за перипетиями авантюрного жанра, что мир в нем непредсказуем и бесконечен. Приключения – дело случая. Или – судьбы. Герой не знает, что ему готовит следующая страница, как не знает читатель, что готовит ему следующий день. Невероятные приключения в сущности лишь отражают тайну нашего повседневного бытия. Романтики вернули миру загадочность. Приключенческий роман очистил это открытие от лишних красот, снабдил увлекательным сюжетом, переложил стихи в прозу – и завоевал читателя.

К тому времени, когда Лермонтов всерьез занялся прозой, романтическая поэзия докатилась до пародии. Но, умирая, она оставила наследникам читателей. Выяснилось, что в процессе экзотической кутерьмы, устроенной поэтами-романтиками, литература приобрела множество страстных поклонников. Они-то и стали силой, которую уже нельзя было игнорировать. Пресытившись романтическим штампом, читатели требовали новой эстетической системы. Оказалось, что писатели должны спуститься с аристократического Олимпа, чтобы учесть критерий, привнесенный прогрессом, – критерий увлекательности. Компромиссом между поэтом и читателем стал приключенческий жанр. Европа упивалась рыцарями Вальтера Скотта и благородными индейцами Купера. Так выглядела массовая культура в счастливый момент своего рождения. Недолгое, но радостное объединение высокой литературы с широкой популярностью объясняется тем, что приключенческий жанр сумел пристроить к живому делу все открытия романтической лиры – экзотический антураж, тягу к сверхъестественному, демонического героя, капризный сюжет и даже легкую романтическую иронию, снижающую пафос до терпимого уровня.

Сам Лермонтов мог еще писать готовые тексты к романсам: “Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кремнистый путь блестит…” Но это были остаточные явления. Фраза и мысль победили стих и эмоции. Главное произведение Лермонтова начинается новыми словами: “Я ехал на перекладных из Тифлиса”