Цитаты из книг автора «Петр Вайль»

Достоевскому нужен не ангел и не демон, а подсудимый

В его мире цельность личности – смертельный недуг, непрощенный грех

Избыточность эффектов, все плоское, однозначное, непроработанное в романе – идет от литературы. Все остальное – от Достоевского. Он выдавливал из своей прозы память о жанре, породившем ее. И только в тех местах, где остались сентиментальные окаменелости, Достоевский принадлежит беллетристике своего времени.

Как только мы вырываем из стремительного повествовательного потока фразу-другую, сквозь красочный слой проглядывает голый холст. Обнажается каркас, собранный из обломков дешевой мелодрамы, которую в изобилии поставляли Достоевскому современники

По Толстому, нельзя исправить, но можно не вмешиваться, нельзя объяснить, но можно понять, нельзя выразить, но можно назвать

появления народа в романе. Их, вопреки распространенному мнению, немного: Эйхенбаум, кажется, подсчитал, что собственно теме народа посвящено всего восемь процентов книги

Едва ли не основной философской линией романа проходит тема бесконечного множества источников, поводов и причин происходящих на земле явлений и событий, принципиальная неспособность человека охватить и осознать это множество, его беспомощность и жалкость перед лицом хаоса жизни

обилие красивых мужчин создает эффект войны как праздника – это впечатление присутствует в романе даже при описании самых кровавых схваток. Толстовское Бородино стилистически соотносится с возвышенным юбилейным стихотворением Лермонтова, которое Толстой называл “зерном” своего романа, и на это имеются прямые указания: “Кто, сняв кивер, старательно распускал и опять собирал сборки; кто сухой глиной, распорошив ее в ладонях, начищал штык…” Конечно, это лермонтовское “Бородино”: “Кто кивер чистил весь избитый, / Кто штык точил, ворча сердито…”

Толстовская книга захватывает, и возникает ощущение, что и автор был увлечен своим повествованием точно так же

печать толстовского влияния несет на себе практически все, что написано о войне (и не только по-русски: Стивен Крейн, Хемингуэй, многие другие). Почти каждое произведение, претендующее на имя эпопеи (хотя бы по временному охвату, по количеству действующих лиц), так или иначе вышло из “Войны и мира”. Это воздействие испытали на себе литераторы такой разной степени дарования, как Фадеев, Шолохов, Симонов, Солженицын, Гроссман, Владимов и иные, менее заметные (единственное явное исключение – “Доктор Живаго” Пастернака, шедшего за поэтической традицией). Следование за Толстым подкупало видимой простотой: достаточно усвоить основные принципы – историзм, народность, психологизм – и вести повествование, равномерно чередуя героев и сюжетные линии, общие и крупные планы