Цитаты из книг автора «Орхан Памук»

Омер уже вышел. Осторожно, на цыпочках, словно опасаясь что-нибудь раз бить, он спустился по лестнице и вышел на ночную улицу.

сказал Омер так, словно винит в необходимости такого решения только себя самого. Однако на самом деле он вовсе не чувствовал себя виноватым.

– Я принял это решение только сейчас, – ответил Омер. В этом момент он очень себе нравился и даже, можно сказать, гордился своими словами. – Молодой человек, вы… ты, наверное, это и так знаешь, но я все равно скажу: ты мне совсем не по душе. – Знаю. Наступила тишина. Оба в замешательстве глядели друг на друга.

– Я понял, что удержать меня от сползания в пучину безнравственности могут только мои собственные воля и разум. На обратном пути я думал об этом и пусть поздно, но принял решение: отныне в вопросах нравственности – и даже нет, вообще всегда и во всем я буду руководствоваться лишь здравым смыслом, и ничем иным. Когда я сбился с пути? Не знаю. Где грань между нравственным и безнравственным? Не знаю! Все, что я знаю, – это то, что я оказался в скверном положении, но все-таки понял это. Что такое нравственность? Я ни на что теперь не могу полагаться! – Мухтар-бей говорил все громче и громче, раздражаясь и нервничая, но внезапно как будто успокоился. – Теперь буду смотреть не на других, а на самого себя. Я ждал, что мне окажут уважение, – не дождался. Теперь я опомнился и пришел в себя – и понял: все, что у меня есть, – моя дочь.

сначала… Этим вечером я ходил в «Анкарапалас» – пригласили на прием в честь болгарского премьера. Ну, ты знаешь. И вот с этого приема, ужина, или как там это сборище называется, я ушел, ни на кого не обращая внимания. Ушел, потому что все в этом зале показалось мне отвратительным. Жалким, пошлым и гадким. Я понял, что становлюсь безнравственным человеком. – Ну что вы, – сказал Омер все с тем же видом, будто делает одолжение. Но Мухтар-бей, казалось, его не слышал. – Я понял, что становлюсь безнравственным человеком! – повторил он еще раз. – Вся моя жизнь показалась мне пустой, бессмысленной, скверной. Еще немного, и я поверю, что она была исполнена пошлости и лицемерия! Я многие годы был движим верой в идею. Когда учился в Школе гражданских чиновников, когда был каймакамом, затем губернатором – всегда я знал, что готов бороться за свои убеждения, бесстрашно делал то, что считал верным. И честь свою я не запятнал, – по крайней мере, так мне казалось до сего дня. Но сейчас… Сейчас я чувствую себя обманутым дураком-мужем, которого бросила жена. Я несчастный человек! Понимаешь ли ты это?

– Что я за человек? Каким я выгляжу в твоих глазах? – Наверное, это ты там, в Европе, приучился думать о себе. Ты сам об этом говорил. – Да, правда. Это меня и делает дурным человеком! Ум! Или нет, я сам! Я знаю, что я – это я. Здесь об этом никто не думает, только я один. Только я один полностью отдаю себе отчет в том, что я – это я, и поэтому становлюсь все более странным. Превращаюсь в животное! Да, я животное – у меня дурные мысли кипят в голове, кем еще я могу быть среди здешних здоровых душой и телом, уравновешенных людей? К тому же я хозяин, патрон… Отвратительный, хитрый, двуличный тип. Что, по-твоему, важнее?

Вот теперь Омер точно почувствовал, что столкнулся с несправедливостью: – Да, это так! Тебе меня не понять! – До чего же ты себе нравишься! – воскликнула Назлы. – Должно быть, тебе известно что-то такое, что неизвестно мне. И поэтому… – Это страсть к жизни! – проговорил Омер и закричал: – Но должен тебе сказать, что я не привык к таким странным разговорам! Не понимаю, как вообще можно говорить о таких вещах! Я не хочу быть человеком, который может спокойно говорить на любую тему… Я хочу быть самим собой. Жить, смеяться над тем, над чем мне угодно, быть самым умным и сильным и… – Он вдруг замолчал. – Да, я, должно быть, дурной человек. Я не похож на турка. Не могу молчать и все время думаю о себе. Всех, все на свете воспринимаю как средство для достижения своих целей. Я странный человек, и знаю это. Я честолюбив, труслив, теперь вот пьян. Я знаю, что такое Европа… – Он встал на ноги. – Ужин… Может быть, я тунеядец? Но на железной дороге я трудился больше всех. Как это отвратительно… Женюсь… Хочу… Боюсь… – бормотал он все более неразборчиво и мучался вопросом, что сейчас думает о нем Назлы. Захотелось ее обнять, но он видел, как испуганно она на него смотрит. Потом понял, что его клонит в сон, и усмехнулся.

Ничего из того, на что надеялся Мухтар-бей после смерти Ататюрка, не случилось. Исмет-паша не дал ему должности, которая могла бы придать глубину и смысл всей его жизни, старые кадры остались у власти. Поэтому Мухтар-бей теперь казался себе несчастным, разочарованным человеком. Вот уже больше месяца все на свете вызывало у него гнев и раздражение.

Мухтар-бей последний раз посмотрел в зеркало. «Все, я готов.

– Мы ссоримся с Назлы оттого, что она знает, чего хочет, а я – нет. Чего же я хочу? Хотя нет, всем известно, чего я хочу. Я об этом сам все время говорю. Я хочу быть завоевателем. Но что это значит – быть завоевателем? Что понимают под этим другие, что вообще под этим следует понимать? Все очень просто: я не хочу быть таким, как все, не хочу довольствоваться малым. Не хочу быть обычным отцом семейства, которому для счастья достаточно нового дома, новых вещей и детей! Но чего же я хочу, если не этого? Я! Все время у меня на уме только я да я! И ведь знаю, что это нехорошо. Я…» Ему вдруг стало страшно. «Я знаю, кем я не хочу быть, но не знаю, кем хочу… Я молод, а сижу тут и размышляю! Не буду думать. Не по мне это! И зачем я только начал пить?!» Почувствовав отвращение и к своим мыслям, и к выпивке, Омер встал на ноги. «Что же делать? Чем заняться? Я пьян.