Председатель сельсовета, раздувшийся от важности, толкал речь о «верном сыне Родины», «пламенном комсомольце», который «не посрамил чести советского воина».

Затем слово взял Шукур. Он вышел вперёд, собранный, подтянутый, его лицо выражало идеально срежиссированную скорбь.

– Мой брат, – начал он, и голос его, поставленный, звенел на всю площадь, – Абдурахман был храбрым с детства. Настоящим комсомольцем! Таким, как бесстрашная Зоя Космодемьянская, не дрогнувшая перед фашистскими палачами! Таким, как Александр Матросов, грудью закрывший амбразуру! Он был воспитан нашей великой страной и до последнего вздоха оставался ей верен!

Представитель райкома, кивая, взял слово:

– Такие подвиги не забываются! Райком будет ходатайствовать о представлении товарища Эркинова посмертно к государственной награде – медали «За отвагу»! А если выяснятся новые детали его героизма, то, возможно, и ордену «Красной Звезды»! Его имя будет сиять в веках!

– И мы, – подхватил председатель, – чтобы память о герое жила в сердцах земляков, предлагаем переименовать улицу, где он вырос, в улицу имени Абдурахмана!

Шукур, не дав толпе затихнуть, добавил свою лепту, обращаясь к собравшимся:

– А чтобы дух его мужества передавался нашей молодёжи, я предлагаю в каждый великий праздник – День Победы, 9 мая – устраивать в нашем селе мемориальные соревнования в его честь! Пусть юноши состязаются в силе и ловкости, в нашей национальной борьбе кураш! Так мы вырастим новых героев, достойных памяти моего брата!

Толпа одобрительно загудела. Гремела музыка, говорились правильные слова, вручалась (пока что на словах) награда. Создавался идеальный, лакированный образ героя.

И только Шукур, стоя у могилы и держа под руку обессиленную Зульфию, чувствовал в душе бурю. Глубокая, неистовая радость от того, что путь к женщине его мечты наконец-то свободен, боролась с приглушённым, но жгучим чувством вины. Он сжимал её локоть чуть крепче, чем следовало, и в его глазах, которые все принимали за печаль, читалась совсем иная, страстная решимость.

Он наклонился к Зульфии, и его шёпот был таким тихим, что услышала только она, но таким твёрдым, что сомневаться в его искренности было невозможно.

– Не бойся, Зуля. Теперь я с тобой. Я позабочусь о тебе. Клянусь.

В этих простых словах не было братской поддержки. В них было обетование. Теперь она была его заботой. Его шансом. И он был намерен этим шансом воспользоваться, прикрываясь благородной маской братской поддержки и общей утраты.

ГЛАВА 5. ПОСВЯЩЕНИЕ

Северный Афганистан, 1988год

Клятва клятвой, но доверия к новообращённому «Абдуррауфу» не было. Его решили проверить на деле. Первый случай представился скоро. Их группа сбила советский истребитель. Лётчик катапультировался, но приземлился неудачно – обе ноги превратились в кровавое месиво, лицо было залито кровью. Он был в сознании, стонал, хрипло просил воды. Было ясно – не жилец. Здесь, в горах, его ждала лишь долгая, мучительная агония. Абдуррауф смотрел на него и в глазах грузина увидел тот же животный ужас, что когда-то был в его собственных. И ту же немую мольбу – просьбу о конце. Что-то в нём дрогнуло. Возможно, жалость. Возможно, трезвый расчёт. Он резко выхватил пистолет и, не дав никому опомниться, приставил дуло к виску лётчика. Короткий выстрел заглушил стоны.

Абдуррауф повернулся к человеку со шрамом, ожидая одобрения. Но в глазах командира читалось лишь холодное презрение.

– Ты облегчил ему мучения, – тихо произнёс тот. – А он бомбил наши кишлаки. Сжигал детей. Нужно было заставить его самого попросить о смерти.

– Я хотел показать, что я верный моджахед! – попытался оправдаться Абдуррауф, но голос звучал слабо.

– У тебя будет возможность доказать это, – отрезал командир. – Настоящим делом.

Эта возможность представилась спустя несколько дней. 1988 год. Шёл вывод войск, но война ещё не отпускала. Их группа устроила засаду на горной дороге. Колонна – три грузовика и два бронетранспортёра. Первые выстрелы из «Стингеров» превратили технику в пылающие гробы. Началась мясорубка.

И тут Забихулла повернулся к Абдуррауфу и кивком указал на установленный на позиции трофейный пулемёт М16.

– Давай, докажи сейчас. Или присоединишься к ним.

Он подошёл к пулемёту. Руки сами нашли скобу, палец лёг на спуск. Внизу, в дыму и огне, метались фигурки в советской форме. Кто-то пытался отползти, кто-то стрелял, прикрывая товарищей. Это были его бывшие сослуживцы. Возможно, среди них были такие же мальчишки, как он когда-то.

Абдуррауф закрыл глаза. Но не от страха, а чтобы попрощаться. Попрощаться с тем юнцом, который мечтал о персидской филологии. С тем парнем, который обещал Зульфие вернуться. Он умер. Здесь и сейчас.

Он не стрелял в воздух. Как когда-то, отчаянно клялся моджахедам. Теперь он направлял дуло на своих. В этих людях внизу он с ужасом узнавал себя – таких же подневольных жертв, брошенных в чужую войну.

И кто он после этого для своей Родины? Не герой, чьё имя на мемориальной доске. Не пропавший без вести, о котором можно молиться. Он – предатель. Чья судьба – не объятия Зульфии, а короткий приговор и высшая мера.

А для своих нынешних собратьев по вере? Он станет героем. Искренним рабом Аллаха, доказавшим веру, обагрив руки кровью неверных.

Вот и вся разница. Один шаг, один выбор – и ты по разные стороны баррикады не только на этой войне, но и в вечности. И этот шаг он сделал. Добровольно и навсегда.

И он нажал на спуск.

Это был не просто треск. Это был рев. Рев пулемёта и его собственный, внутренний вопль, вырвавшийся наружу. Он кричал, изливая всю свою боль, ярость, отчаяние и ненависть – к войне, к судьбе, к самому себе. Он кричал, не разбирая слов, и стрелял, не целясь, ведя ствол по хаотично движущимся мишеням. Слёзы текли по его грязным щекам, смешиваясь с пороховой гарью. Он не видел, кого поражали пули. Ему было всё равно. Каждая очередь была гвоздем в крышку его собственного гроба.

Он стрелял, пока ствол не раскалился докрасна. Стрелял, пока магазин не опустел, и затвор не встал на задержку, издав сухой, щелкающий звук.

Наступила оглушительная тишина. В ушах стоял звон. Он стоял, тяжело дыша, глядя на задымленный ствол. Руки тряслись.

Человек со шрамом похлопал его по плечу.

– Теперь ты один из нас. Альхамдулиллях.

Абдуррауф не ответил. Он смотрел в дымящееся ущелье. Там, внизу, лежал не просто десяток убитых солдат. Там лежал его прошлый мир. Его честь. Его любовь. Его имя.

Юнец, мечтавший о Ташкенте, умер. И с ним умерла его прошлая жизнь. Остался только Абдуррауф. Моджахед. И пути домой для него больше не существовало.

ГЛАВА 6. НОВАЯ ЖИЗНЬ

Северо-Восточные провинции, Афганистан. 1988г

Наступило относительное затишье. Все в Афганистане, затаившись, ждали окончательного вывода советских войск. К осени 1988 года большая часть ограниченного контингента покинула страну. Отряд Абдуррауфа осел в небольшой деревушке, затерявшейся в пограничной зоне между провинциями Баглан и Саманган.

Его приютил старик по имени Сахиб. Он был этническим таджиком, но прекрасно знал узбекский – его мать была чистокровной узбечкой. Сама деревня, где все понимали друг друга и в равной степени владели обоими языками, до боли напоминала Абдуррауфу его родной Карасу. Старик жил с единственной дочерью, которой едва исполнилось семнадцать. Оба его сына погибли в войне с «шурави».

Абдуррауф, чувствуя себя обязанным за кров, стал помогать Сахибу по хозяйству. Между ними постепенно завязались тёплые, почти отечески-сыновние отношения. Дочь старика, Аниса, была девушкой со смуглой, как спелый персик, кожей и огромными, бездонными чёрными глазами, в которых, казалось, плескалась вся тихая грусть Востока. Она была скромной и застенчивой, и её стройная фигура всегда была укутана лёгкой чадрой, не скрывавшей, а лишь подчёркивавшей её изящество.

Однажды, занося в дом воду, Аниса случайно зацепилась краем чадры за сучок двери, и накидка на мгновение спала, открыв её лицо. Их взгляды встретились. Абдуррауфа пронзило острое, щемящее чувство, от которого перехватило дыхание. Девушка, вся вспыхнув, смущённо прикрылась краем фартука, а он, пробормотав извинения, поспешил уйти.

Но зародившуюся симпатию уже нельзя было остановить. Образ Зульфии, всё это время живший в его сердце тупой болью, стал постепенно блекнуть и отдаляться, словно уходя в туман невозвратного прошлого. Его мысли всё чаще занимала Аниса.

Вскоре старый Сахиб, обладавший большой жизненной мудростью, заметил неловкость и тайные взгляды, которыми обменивались его дочь и гость. Он всё понял. И вскоре представился случай. Отряд вновь собирался в поход, на этот раз против войск Наджибуллы. Война разгоралась с новой силой.

Сахиб, пользовавшийся в отряде большим уважением, обратился к главарю, суровому Забихулле:

– Забихулла-джан, я потерял на этой войне двоих сыновей. Прошу тебя, оставь мне Абдуррауфа. Как помощника… и как будущего зятя. Он стал мне как сын.

Тот сначала удивился, но, помня о заслугах семьи Сахиба, в конце концов нехотя согласился.

– Хорошо. Но предупреждаю, – его голос стал жёстким, как сталь. – Если он сбежит, я не посмотрю на то, что твои сыновья – герои. Накажу его, а с ним и тебя, по законам войны.

Вернувшись, Сахиб всё рассказал Абдуррауфу и поклялся, что ручается за него головой.

– Спасибо вам, Сахиб-ака, – тронутый до глубины души заботой старика, сказал Абдуррауф. – У меня и в мыслях не было сбегать. Моя прошлая жизнь давно закончилась в том ущелье. Я хочу остаться здесь. Теперь это моя родина. Клянусь Всемогущим Аллахом – больше никогда в жизни я не подниму оружия. Не буду воевать и убивать. Я хочу жить в тепле и уюте, создать семью и жить ради неё. Отныне каждый мой день будет молитвой о прощении моих грехов. Аллах – свидетель!

Тогда старик признался, глядя на него с отеческой нежностью:

– Аллах Милосердный И Прощающий, аминь! Я потерял двоих сыновей, и ты стал мне очень дорог. Но больше я переживаю за свою дочь. Она в тебя влюбилась, и я вижу, что ваши чувства взаимны.

Сердце Абдуррауфа забилось чаще. Он сделал глубокий вдох и тихо, но чётко произнёс:

– Сахиб-ака, тогда я прошу руки вашей дочери, Анисы. Я буду заботиться о ней и оберегать её.

Старик смахнул скупую мужскую слезу и обнял его.

– Я согласен… Я не хочу больше терять сына, – сказал он, и в этих словах был весь смысл его сломанной, но не сломленной жизни. – Позаботься о моей единственной дочери.

Так, в тени афганских гор, у подножия которых он когда-то похоронил своё прошлое, у Абдурахмана, ныне Абдуррауфа, началась новая жизнь. Жизнь, которую он больше не выбирал из отчаяния, а принимал с тихой надеждой.

*****

Сурхандарья, Уз ССР 1988-1989

Тем временем в родном кишлаке Карасу Шукур, чью душу терзала сложная смесь скорби, давней страсти и трезвого расчёта, решил извлечь из героической смерти брата всё возможное. С поразительной энергией он принялся лепить из имени Абдурахмана памятник, идеально вписывающийся в новые времена.

В стране полным ходом шла Перестройка, дух гласности витал в воздухе, и Шукур ловко поймал эту волну. Он уже не просто говорил о «верном сыне Родины» – теперь он, облачённый в тогу главного хранителя памяти брата, с трибун и на митингах обличал центральные власти. Он критиковал бессмысленную войну, говорил о том, как посылали невинных узбекских, таджикских, русских парней умирать в чужих горах. Его речи, полные праведного гнева, идеально резонировали с набиравшим силу национальным движением. Он стал голосом всех, кто потерял своих сыновей.

Результат не заставил себя ждать. Улицу, где они выросли, переименовали в честь Абдурахмана Эркинова. Затем и местная школа получила имя погибшего героя. На этой патриотическо-траурной волне Шукура избрали молодым, перспективным депутатом районного совета.

И всё это время он был рядом с Зульфией. Постоянно, ненавязчиво, надёжно. Он стал её опорой, её связью с миром, её защитой от тягостных воспоминаний. Постепенно, день за днём, образ Абдурахмана в её сердце начал тускнеть, становиться далёким и плоским, как старая фотография. Его место понемногу занимал живой, реальный, сильный и заботливый Шукур. Он был плотью от плоти того мира, который она понимала, – в отличие от призрачной мечты о Ташкенте и университете, навсегда похороненной в афганском ущелье.

И вот, в конце 1989 года, спустя полтора года после прибытия злополучного «груза-200», Шукур женился на Зульфии. Свадьба была скромной, почти будничной – слишком свежа была в памяти парадная героическая панихида, чтобы позволить себе пышное торжество.

Для Зульфии в тот день началась новая жизнь. Все детские мечты, все светлые планы, связанные с Абдурахманом, она аккуратно сложила в самый дальний угол памяти и больше не возвращалась к ним. Это прошлое было слишком больно ворошить. Впереди был Шукур – реальный, земной, добивающийся успеха мужчина. И новая семья, которую она была готова построить. Она всецело, без остатка, посвятила себя ему, найдя в этом своё тихое, личное спасение от бурь, пронесшихся над её судьбой.

ГЛАВА 7. НОВЫЕ ВЫЗОВЫ. ИСПЫТАНИЯ ВЕРНОСТИ

Афганистан 1992-1995г

Время текло, меняя ландшафты и режимы. 1992 год. Режим Наджибуллы пал. В Афганистане наступил хрупкий, призрачный мир, который вскоре был растерзан самими победителями. Командиры моджахедов начали делить власть, и страна погружалась в хаос гражданской войны. Власть Бурхануддина Раббани в Кабуле была шаткой. Гульбеддин Хекматияр обстреливал столицу. А генерал Абдул Рашид Дустум, «Наджибулла без Наджибуллы», отделился и стал правителем обширных северных территорий.

Но Абдуррауф стоял в стороне от этой круговерти. Он нашел свой хрупкий островок покоя в семье. Почти сразу после свадьбы у них родился сын, Саид. Спустя полтора года на свет появился второй мальчик, Олим. Жизнь в условиях перманентной войны диктовала свои правила. Под тюфяком, на котором спали дети, всегда лежал пистолет. Необходимость постоять за свою семью впитывалась здесь с молоком матери.

в апреле 1992 году, в день падения Кабула, в их семье случилось новое чудо – родилась дочка. Абдуррауф, глядя на её крошечное личико, без колебаний назвал её в честь своей матери – Ойнисо. Некогда сильное и гордое имя теперь звучало как эхо из другой, почти забытой жизни.

Нескончаемая война приводила в запустение деревни. После смерти Сахиба семья, уже пятеро человек, перебралась в ближайший город. Здесь Абдуррауф арендовал крохотную лавку и начал торговать бутилированной водой, печеньем, чаем, мылом. Он не богател, но зарабатывал на скромное пропитание. Так, в трудах и заботах, прошло ещё несколько лет. Война бушевала где-то на юге, то угасая, то разгораясь, но в их городе под контролем Дустума царило относительное спокойствие.

Пока не наступил 1995-й.

Сначала слухи, потом тревожные сводки, и наконец – паническое бегство отступающих сил Дустума. До их городка докатилась весть о новом движении – «Талибан» (террористическое движение, запрещённое в РФ). Студенты-радикалы, выросшие в пакистанских медресе, наводили ужас своей жестокостью и фанатизмом. Они громили всех подряд. Пал Хекматияр, пал Кабул, и вот очередь дошла до севера. Власть Дустума рухнула, как карточный домик, после предательства одного из его ключевых генералов.

В город вошли новые хозяева. Вместе с афганскими талибами пришли и их союзники – боевики из «Исламского движения Узбекистана» (признанной террористической организацией, запрещенное в РФ) во главе с Жумой Намангани и Тахиром Юлдашевым, сбежавшими из Узбекистана после разгрома.

Население города, преимущественно узбеки и таджики, сразу стало объектом активной вербовки. И однажды, когда Абдуррауф раскладывал товар в своей лавке, к нему, запыхавшись, вбежал соседский парень лет двадцати по имени Зариф. Его лицо было бледным от волнения.

– Абдуррауф-ака, – выдохнул он, оглядываясь. – Вас требуют. В здание администрации. Пришли двое… с бородами, в чёрном. Говорят, поговорить нужно.

Сердце Абдуррауфа холодно сжалось. Он молча кивнул, медленно потянулся за своим чапаном. «Поговорить», – мысленно повторил он. Он слишком хорошо знал цену таким разговорам.

Он вышел на пыльную улицу и направился к зданию бывшей администрации, над которым теперь развевалось строгое чёрное знамя с белой шахадой. У входа его уже ждали двое бородатых стражников. Молча, лишь кивнув, они проводили его внутрь, в бывший кабинет главы администрации.

В кабинете его ждали. За столом сидели двое: коренастый, с густой чёрной бородой Жума Намангани и более молодой, с горящими фанатичным огнём глазами Тахир Юлдаш.

– Нам рассказали о тебе, брат, – начал Жума, его голос был глуховатым, но весомым. – Ты был советским солдатом, но увидел свет Ислама и встал на путь Джихада. Ты знаешь язык неверных, знаешь их тактику. Твоя миссия ещё не завершена. Узбекистан стонет под пятой безбожника Каримова. Пришло время освободить нашу родную землю!

Абдуррауф стоял спокойно, его лицо было каменным.

– Я своё отвоевал. У меня жена, трое детей. Я не собираюсь больше проливать ничью кровь.

– Ты отвоевал? – вскинулся Юлдаш. – Джихад не заканчивается, пока на земле есть неверие! Ты будешь сражаться, пока либо не победишь, либо не падешь шахидом!

– Нет, – ответил Абдуррауф твёрдо. Он уже не был тем юнцом, которого можно было запугать дулом автомата. Годы жизни в Афганистане закалили его, сделали невозмутимым перед лицом опасности. – Я сказал нет.

Лицо Намангани потемнело.

— Тогда ты – мунафик (лицемер) и предатель! И участь твоя – участь вероотступника! – он ударил кулаком по столу. – Мы казним тебя публично, как пример для других!

Его вытолкали на улицу. Новость о готовящейся казни «бывшего шурави, отказавшегося от Джихада» мгновенно облетела округу. Первым, кто ворвался в их дом с этим известием, снова был Зариф. Запыхавшись не успев перевести дыхание, он чуть ли не плакал.