Цитаты из книг автора «Оливия Лэнг»

Искусство, сказал однажды Дэвид Боуи корреспонденту The New York Times, «всегда было для меня стабильной питательной средой».

Если перед нами любовная история (а так и есть), то это весьма зрелый – с этической и эротической точек зрения – взгляд на любовь, ставящий доброту выше обладания, указывающий на невозможность абсолютно независимого существования, без заботы и влияния других людей. Размышляя о своих отношениях с Коннеллом, Марианна приходит к мысли о том, что они напоминают «растения, посаженные в один горшок, прорастающие друг в друга, с усилием уступающие друг другу место, принимающие неудобные положения». Это тоже очень по-джеймсовски: понимание того, что мы существуем не как отдельные личности, а в запутанной сети взаимоотношений; одни из них поддерживают нас, а другие подтачивают и разрушают. Это то, о чем стоит говорить, и прекрасный способ рассказать об этом. Руни удивительно проницательна в том, что касается человеческих отношений, она лучший молодой писатель – и вообще один из лучших писателей – из тех, кого я читала в последние годы.

Одинокая женщина, особенно старше определенного возраста, внушает тревогу. Она кажется настолько подозрительной и ненормальной, что вызывает желание как-то ее унизить. На стороне патриархата не всегда выступают одни мужчины.

Желание обрисовать новые виды сексуального поведения пришло к Витт вслед за тяжелым разрывом отношений, болезненным расставанием, нарушившим ход вещей, который изначально мыслился как естественный и плавный переход от моногамного знакомства к конечной станции брака. Неожиданно оставшись в тридцать лет одинокой и несчастной, она была вынуждена признать, что любовь не является чем-то предопределенным и управляемым; что еще хуже, она может быть вообще недостижима. Что, если временные отношения, в которые она и такие, как она, были вовлечены, – секс по дружбе, случайные связи, игнор, прозаичные, подчеркнуто бессмысленные встречи – были не аперитивом, а основным блюдом?

Согласно общепринятой точке зрения это самое «так или иначе» было естественным процессом, постепенным переходом от предрассудков к справедливости и эффективному лечению. Когда лесбиянка, романистка, драматург и активистка Сара Шульман поняла, что это становится официальной историей СПИДа в Америке, она была потрясена. Давний член ACTUP, организации прямого действия, созданной, чтобы положить конец кризису, она знала то, о чем предпочитали молчать: о пятнадцатилетней борьбе, которую вели люди, практически лишенные права голоса, – гомосексуалы, наркозависимые и проститутки, многих из них уже нет в живых.

В промежутке между 1981 и 1996 годом, в обстановке чудовищного невежества и страха, в Нью-Йорке от СПИДа умерло более восьмидесяти тысяч человек. Пациентов на несколько дней оставляли умирать на каталках в больничных коридорах. Политики и общественные деятели призывали делать больным СПИДом татуировки, указывающие на их положительный ВИЧ-статус, или изолировать их на островах.

Шульман – самопровозглашенная авангардистка старой школы, и в ее контратаке нет ничего усредненного. «Джентрификацию сознания» следует понимать как полемический, пылкий, провокационный, спонтанный рассказ об исчезновении, забвении и преждевременной смерти. С ее точки зрения, неусвоенная, непризнанная травма СПИДа привела к своего рода культурной джентрификации, к возвращению консерватизма и конформизма, которые проявляются во всем – от упадка малотиражной прессы до смещения акцента в движении за права геев в сторону однополых браков (в интересах геев за пятьдесят, язвительно замечает она).

Этой весной я впервые за много лет вновь позировала – на сей раз для своей подруги Шанталь. Раньше она писала бледных угловатых девушек в элегантных позах, но с годами ее кисть всё чаще обращается к реальности плоти. Неуклюжие белые спины, трусы в цветочек, холсты как зеркала, в которых ты с тревогой выискиваешь начало разрушения, признаки увядания, преобразование кожи в длинные зыбкие мазки свинцовых белил и желтого хрома. Шанталь работала быстро. Мы провели два сеанса. Она не разрешала мне смотреть, пока не закончила. Мой нос был похож на банан, я казалась встревоженной, моя одежда диссонировала с красным грунтом. Думаю, я влюблена в некрасивость, сказала Шанталь, и, хотя мое тщеславие было уязвлено – а кто не хочет быть бледным ростком, гибким и прельстительным, только ноги, локти и потупленный взгляд, – мне понравилось, как она сформулировала печаль существования, печаль настороженного животного, не вполне уместного в комнате. Там была я, фигуративный образ, одна сплошная случайность: мешок из старой кожи, усталый, испуганный, напряженно живой.

Когда мы говорим о порнификации повседневной жизни, то имеем в виду в том числе преувеличенную наглядность, двугендерный мир, где каждый недвусмысленный пол отточен, четко выражен, гипертрофирован и безупречен. В тела проникают, их выставляют напоказ, они орошаются нечистотами и умирают, но Бог запрещает смотреть на окровавленный шнурок тампакса или прыщ. Кожаные мешки сент

Нелегко жить внутри тела – вот что я пытаюсь сказать; нелегко перестать быть картинкой, как привлекательной, так и стремящейся к этому.