Цитаты из книг автора «Ольга Волкогонова»

этом пункте Леонтьев сознательно дистанцировался не только от «либералов», но и от властителей дум того времени – Толстого и Достоевского.

«Культуро-личность» имела явные отличия от европейской культурной традиции, соответственно, евразийцы резко отрицательно относились к попыткам «повернуть» Россию лицом к Западу (а уж про Константина Николаевича с его неприятием европеизма и говорить нечего!), – они отказывали западной культуре в ее претензиях на универсальность. Европейская культура рассматривалась евразийцами как культура романо-германская, то есть этнически и исторически ограниченная

Всего Леонтьев написал 10 «писем» для «Гражданина». В этом цикле статей явно сказалось влияние «Дневника писателя» Достоевского. Темы автор выбирал для себя близкие

Если расшифровать этот греческий термин, то получится «семистолбие» («эпта» – семь, «стилос» – столб, основа), – в отличие от выделявшего четыре основания в культурно-исторических типах Данилевского, Леонтьев говорил о системе «отвлеченных идей», являющихся «столбами» здания мировой культуры, и стобов этих (как показала в своих работах ислледовательница творчества Леонтьева О. Л. Фетисенко[693]) – семь

Появились и новые друзья. Благодаря цензорской службе в Москве завязалось знакомство Леонтьева с Афанасием Афанасиевичем Шеншиным, который больше известен нам под материнской фамилией – Фет. Стихи Фета Леонтьеву любил смолоду, но и в зрелом возрасте любовь эта не стала меньше, хотя после религиозного обращения Константин Николаевич считал их опасными для неокрепших душ. Личность Фета тоже

Эпизод этот помогает понять отношение Леонтьева к слугам, к домашним. С одной стороны, он – барин, все должны ему угождать (и даже петух не имеет права мешать ему кукареканьем в Кудиново!). С другой, – он хлопотал о свадьбе для прислуги, был готов идти на унизительную для своей гордости ситуацию сбора денег у знакомых, терпел приступы ярости у собственного слуги, выкраивал из скудного бюджета деньги для людей, которые даже на службе у него не состояли более… Был ли Леонтьев добр? Да, конечно, но он был еще и патриархален, – чувствовал себя главой семейства не только по отношению к родным, но и по отношению к слугам и воспитанникам. Иваск отмечает в этой связи: «В политике (государства) Леонтьев утверждал жесткое социальное неравенство, но в домашней жизни социальные различия никакого значения для него не имели. Он это и проповедовал: будем свирепы в политике и добры в быту…»[665] Показательно и его отношение к Варе, которая стала ему полуслужанкой-полудочерью. Как отмечал тот же Иваск, никто из «народников» и «демократов»-писателей не принял в свою семью тех самых представителей народа, которых они призывали любить, а вот защищавший сословное неравенство и жесткую власть Леонтьев, принял, причем вполне естественно, без надрыва и желания произвести впечатление на окружающих.

необходимостью создания новой консервативной газеты – «Санкт-Петербургских Ведомостей».

Рассчитывая, что теперь его сочинения привлекут больше внимания, Леонтьев задумал собрать свои статьи из «Варшавского Дневника» под одной обложкой. Он обратился с идеей издать сборник совместных статей к всесильному Победоносцеву.

Эти дошедшие до нас истории показательны: Леонтьев не слишком серьезно относился к своим обязанностям, цензорская работа заставляла его скучать, но забыть рыцарский кодекс чести или свой эстетический подход к действительности его не могли заставить ни нужда, ни служба.

читатели уже забыли про повесть, публиковать ее продолжение стало бессмысленным. Правда, еще через пару лет, когда редактором «Русского вестника» стал леонтьевский приятель Берг, Константин Николаевич опять вспомнил о незавершенной повести – деньги были по-прежнему нужны. Бергу повесть эта очень нравилась, он с радостью выдал за нее Леонтьеву аванс в 150 рублей. Было написано еще несколько тетрадок текста, но «Египетский голубь»[659] так и не был завершен. В Оптинском скиту один день был похож на другой. Леонтьев пребывал в унынии, даже газет не читал газет – и Маше, получавшей за него «Московские ведомости», не разрешал себе рассказывать о прочитанном. Он усердно молился, несколько раз навестил поправившуюся Лизавету Павловну, раз в неделю беседовал с отцом Амвросием, а по вечерам играл с Николаем «в бирюльки». Похоже было на то, что нарочитой монотонностью своей жизни Константин Николаевич пытался излечить себя от излишних надежд, отгородиться от мира. Впрочем, мир напоминал о себе унизительной необходимостью где-то изыскивать деньги, мысли о финансовых проблемах подчас вытесняли из головы все остальное. Как писал Леонтьев Филиппову: «Действительность вопиет громко: «Смотри! Ты лишен и того, что имеют многие скотоподобные люди, и у тебя нет и не будет ни 75, ни 50 руб. в месяц верных и обеспеченных. У тебя есть лишь 49 руб. пенсии, которые ты должен отдавать своей доброй и убогой (умом убогой) жене и ее служанке на содержание в Козельске…»[660] Подавленному настроению способствовало и плохое самочувствие: возобновился хронический катар горла. Леонтьев ощущал свои болезни как медленное разложение организма, – он с ужасом понимал, что стар. Даже и телесного спокойствия не было… Жизненная усталость… В конце осени леонтьевское прозябание было прервано. 19 ноября 1880 года хлопоты Тертия Ивановича Филиппова