Цитаты из книг автора «Ольга Волкогонова»

«Гражданин» в то время стал ежедневной газетой. Князь Мещерский надеялся на сотрудничество с Леонтьевым, а Тертий Иванович Филиппов прямо советовал своему другу соглашаться на такое предложение: «Зиму Вам придется жить здесь; ранней весной будете уезжать…»[742] Молодые «ученики» Леонтьева (Уманов и другие) тоже обрадовались перспективе его работы в «Гражданине»: они надеялись, что Константин Николаевич будет бывать в Москве, что его голос станет слышнее

Христианство личное есть, прежде всего, трансцендентный (не земной, загробный) эгоизм. Альтруизм же сам собою «приложится». «Страх Божий» (за себя, за свою вечность) есть начало премудрости религиозной.

Геополитические схемы Леонтьева выглядят вполне современно, но у них было слабое место, которое, возможно, и препятствовало их распространению, – они ничем не были подкреплены, кроме авторской интуиции. Если у Леонтьева и присутствует аргументация, то, как правило, эстетическая или – реже – теологическая. Обе срабатывают лишь в леонтьевской системе координат и убедить противника вряд ли могут.

Леонтьев видел два пути развития социалистических идей: один вел к уравнительности, к однородному обществу всеобщего смешения.

Константин Николаевич, получивший естественнонаучное образование, увлекавшийся в свое время наукой, к концу жизни стал видеть в рационализме науки опасность, ведь союз научного рационализма «с рационализмом капитала» порождает технический прогресс со всеми его опасностями. При бесконтрольном увлечении «оргией изобретений» в один прекрасный день люди сделают такую исполинскую физическую ошибку, что и «воздух как свиток совьется» и «сами они начнут гибнуть тысячами», – предупреждал Леонтьев.

Многие современные Леонтьеву авторы уповали на прогресс – мол, он приведет к стиранию противоречий, человечество повсюду достигнет одинакового уровня развития.

По сути же, критика Леонтьевым Толстого и Достоевского за «сентиментальное»

Верующий человек не может не знать, что этот мир конечен – и будет царство Антихриста, и Страшный суд, и конец света. Потому заботиться надо не о «розовых» невыполнимых мечтах, а о спасении своей души, о загробном существовании (эти чувства Леонтьев назвал «транцендентным[713] эгоизмом»), – то есть Бога надо бояться, установлений церкви – слушаться. Ведь «начало премудрости (то есть настоящей веры) есть страх, а любовь – только плод. Нельзя считать плод корнем, а корень плодом», – писал Константин Николаевич.

заражением. Не получилось. Вернее, «железный занавес» в российской истории, конечно, был, но уже после заражения и болезни – тогда от бацилл уравнительности спасаться приходилось уже Европе…

Но речь в этой брошюре шла вовсе не о литературе, а о христианстве, которое стало для Леонтьева центром жизни. Он уже не мог представить своего существования без поездок в Оптину Пустынь, Сергиев Посад, бесед со старцем, без молитв и послушания, а главное – без страха погубить свою вечную душу, не спастись. Леонтьев противопоставил «общегуманитарному» христианству Достоевского и Толстого с его пафосом всечеловеческого братства свое понимание «настоящего церковного православия»