Смотреть было неловко, но Сеня зачем-то приблизила снимок. Вот Сонино лицо – ошалелое от прикосновений, вот острый локоть мальчишки, вот его спортивная футболка и длинная шея, вырастающая из воротника. Сеня рассматривала его с жадным интересом. Что же такого в нем было, чтобы привлечь Соню? И куда он делся из ее многочисленных фото?

Лицо у мальчишки было смутно знакомое. Сеня приблизила его, потом отдалила. Прокрутила фотографию вниз – вдруг мальчишка отмечен на ней? Интересно, что из него выросло. Мальчик и правда был отмечен. И вырос он в Вадика Афонина. Сеня ткнула в отметку, уверенная, что это тезка.

Но с аватарки профиля на нее смотрела счастливая парочка – Вадик и Настя. Новую подружку Афонин обнимал со знакомым размахом. Одна рука на груди, вторая на талии. Только руки эти стали раза в два толще. Представить, что когда-то Афонин был тонкошеим мальчиком в спортивных гольфах, не получалось. Поделиться этим открытием хотелось до жгучей колики, но не с мамой же, право слово.

Сеня поводила курсором по странице Афонина: волк с оскаленной мордой, под ним подпись: «Брат, бей сильно, дыши ровно, настаивай на своем». Хихикнула, обновила страничку. Во входящих загорелось непросмотренное. Сеня успела вспотеть, пока в миг зависший интернет нехотя выдал ей приглашение в закрытую группу «Тру Бэ», куда ее минуту назад добавила Лилия Ахмедова.

LILYALI00: Надававший по заднице Марго – настоящий тру, я считаю! Добро пожаловать, короче

Сеня закрыла глаза и посидела так, откинувшись на спинку кресла, чтобы прочувствовать все, что забурлило в ней с бешеной силой. Она больше не одна. Она доказала, что тру. Взяла и доказала.

ФРОСТ

Главная хитрость была в плотности скручивания носков. Шерстяные и плотные, они занимали бóльшую часть коробки, распирали ее бока, кололи руки, пока Фрост мял их, чтобы стали податливее. Рулетик вышел весомый, умещаться в почтовый бокс номер два никак не желал, а третий могли не принять по адресу получения. Пришлось складывать носки плашмя, вытаскивать из упаковки чайные пакетики и закладывать их сверху. И даже немного внутрь.

Конфет в этот раз получилось много. Карамельки с молочным вкусом, сливочная «коровка», а еще упаковка «Москвички». Мама ее любила даже сильнее «Буревестника», за который вечно воевал Фрост.

– Ну ты распробуй, – просила мама. – Ты же жуешь и глотаешь сразу, а надо раскусить и на языке подержать.

Фрост кусал хрустящую конфету, и та разливалась во рту терпкой волной, сладкой в горечь.

– Ты чего сына ликером поишь, мать? – хохотал папа, смахивая фантики в ведро. – А вообще, удобно, конечно. Выпил и сразу закусил.

Можно ли теперь маме конфеты с ликером, Фрост не знал. И спросить было не у кого. А погуглить он боялся: вдруг окажется, что никаких конфет маме нельзя. И посылок в целом тоже. Вообще ничего нельзя. Поэтому-то все посылки уходят и не возвращаются. Ни сами, ни ответной запиской, мол, спасибо, сынок, очень радостно было получить от тебя весточку. Носки подошли, чай вкусный, но пришли еще, пожалуйста, крем для рук, очень они у меня сохнут от местного мыла.

Этого Фросту было бы достаточно. Но он получал только тишину в эфире и сам себе придумывал мамины запросы. Крем купил повышенной жирности, с оливковой веточкой на тюбике. Мыло взял увлажняющее. Пахло оно хвоей. Положил рядом с носками, пусть тоже пахнут лесом, почти таким же, как за окном отцовской спальни. Жалко, правда, что мама в это окно никогда не выглядывала, но на такие детали Фрост предпочитал забивать.

После школы он заглянул в магазин косметики со звучным названием «У Таисы», оглядел витрины – разномастные тюбики, мужские бритвы, женские бритвы, ряд шампуней, обещающих роскошные локоны и счастье в личной жизни, мочалки и пудреницы. Девушка за прилавком, скорее всего Таиса, посмотрела на Фрос та сонно и неодобрительно:

– Тебе чего?

Сформулировать ответ не получалось. Локоны Фросту были не нужны, а в счастье он не слишком-то верил и почти вышел уже наружу, но за высокой витриной у двери лежали гребешки – деревянные и резные. Когда-то у мамы были длинные волосы, Фрост видел на старых фотках. Потом она обрезала их по плечи, выкрасила в темный. Какие они теперь – длинные и русые, короткие и седые? Или вообще никаких?

– Брать будешь? Или глазеть пришел? – не унималась Таиса; голос у нее был высокий и надрывный.

– Буду, – решил Фрост, только бы она заткнулась. – Вот этот дайте, поменьше который.

Гребешок был отличный. Светлый, с резным орнаментом, то ли веточки, то ли просто загогулины. В руке лежал плотно и на ощупь был мягкий и теплый, почти живой.

Фрост обернул его в тонкие носки и осторожно всунул между пачкой кофе «3 в 1» и стенкой коробки. Больше ничего бы не поместилось, но и так сойдет.

Единственное, что в посылку поместилось сверх уже упакованного, Фрост сочинял на ходу. До почты было пешком минут пятнадцать, достаточно, чтобы подобрать слова для короткой записки. Что-то самое простое и ясное, не наполненное чрезмерным смыслом. «Мам, привет! Мы с папой нормально, скучаем по тебе. Дай знать, если что-то нужно, пришлем». Оставалась только подпись, и вот с ней каждый раз случался затык.

Федя? Как-то по-детски. Можно добавить – твой сын Федя, и все, кадр из жалобного советского фильма про сироту готов. Федор? Совсем тупо. Будто бы Фроста так хоть кто-нибудь называл, тем более мама. Проще всего было бы подписаться так, как он привык подписываться, – либо Морозов, либо Фрост. Но обратиться в записке через фамилию рука не поднималась, а Фроста мама уже не застала.

В прошлый раз до почты Фрост дошел раньше, чем принял решение, и посылка ушла совсем без записки. И злился потом на себя, и волновался: вдруг посылка без записки не будет вручена адресату? Или будет, но маме покажется, что Фрост злится на нее. Или обижен. Или забил и ничего уже не чувствует.

– Мам, привет, мы с папой нормально, – шептал Фрост, примеривая каждое слово. – Скучаем по тебе… – Тут дыхание сбилось, пришлось чуть постоять, зажмурившись. – Если что-то надо, напиши, пришлем.

Открыл глаза – и тут же встретился взглядом с женщиной, идущей навстречу. Тропинка была узкой, по обеим сторонам – грязное месиво и жухлая трава, так просто не разойтись. Кроссовки у Фроста когда-то были белые, но достаточно давно. Он шагнул в грязь, пропуская женщину. Та тянула за руку пацанчика лет семи. Пухлый, в спортивном костюмчике, с круглыми очками, а вместо дужек – резинка. Женщина пронеслась мимо, пацанчик за ней. Зыркнула на Фроста испуганно и тупо, как рыба, выкинутая на прилавок. Кажется, работала она в администрации. Фрост где-то ее точно видел, может, приходила в школу с комиссией. Запах – плотный и душный парфюм, маскирующий пот, ударил в нос. Фрост отвернулся и натянул капюшон, чтобы отделиться.

От женщины из администрации, от грязи на обочине тропинки, от пацана в очках, за которые он обязательно еще выхватит за школой. И от себя самого, не могущего придумать окончание записки.

На почте толпились люди. В субботу отделение работало до трех. Фрост занял место в хвосте, достал из рюкзака коробку. Прикинул по весу: отправка будет стоить рублей триста, не меньше.

Из дому Фрост вышел бочком, чтобы не пересечься с папой. Тот очищал от ржавчины утюг и смотрел телик. По экрану неслась ментовская машина с включенной мигалкой, будто бы в жизни этого дерьма не хватало.

– Ты куда? – все-таки спросил папа, когда Фрост натягивал кроссовки.

– Да пошатаюсь пойду, а то задница квадратная, – соврал тот.

– Хлеба купи! И макароны закончились.

Фрост неопределенно поддакнул и вышел.

Посылки не были тайной. Но и предметом вечерних бесед за хлебом и макаронами – тоже. Еще одна уступка на благо спокойной жизни бок о бок. Собственно, откуда у Фроста деньги на конфеты и гребешки, папа тоже не интересовался. Их обоих это устраивало. «Меньше знаешь – крепче спишь», – говорила мама, а потом прикрывала ладонью рот и делала грозные глаза, мол, тебя, Федька, это не касается, ты мне все-все должен рассказывать, хорошо? Хорошо, мам. Круто, если бы это правило работало в обе стороны. Но увы.

Очередь к почтовому окошку двигалась на удивление бодро. Две старушки оплатили ЖКХ по квитанции. У обеих суммы были высчитаны до копейки и выданы без сдачи, с особой гордостью. Помятый мужик в джинсовой панаме купил лотерейный билет. Подумал немного – и купил второй. Чем ближе Фрост подходил к окошку, тем тревожнее ему становилось.

Через мутную перегородку мелькали то светлые кудри сотрудницы почты, то ее наморщенный лоб. В местном отделении работали две операторши – дородная бабка с одышкой и молодая еще женщина с этими самыми куд рями. Вот на нее-то Фрост старался не попадать. Был вариант выйти из очереди и дождаться пересменки. Но время подходило к заветным трем часам дня, когда отделение закроется. И не будет тебе никакой пересменки, Феденька. Потащишь посылку домой, и отложится все на неделю. Думать об отправлении до следующей субботы будет невыносимо. Фрост стиснул зубы и сделал шаг к окошку.

– Что у вас? – равнодушно спросила операторша.

– Здрасте, мне посылку отправить по России.

– О, Федя, здравствуй, – узнала она Фроста. – Антоша!.. – обернулась за плечо, в форменном жилете. – Посмотри, Федя Морозов пришел.

Дрозд сидел за дальним компьютером и что-то набирал на скрипучей клавиатуре. Его ломкие пальцы застыли над клавишами. От монитора он не оторвался, только голову в шею втянул. Благо тетке его реакция была не нужна.

– Что-то ты давно к нам не заходил, – сказала она.

Последний раз у Дрозда в гостях Фрост был классе в пятом. Они с Антоном сидели на ковре у телика, играли в приставку. Кажется, стрелялка какая-то, Фрост не запомнил. А вот вкус коричных гренок, которые им пожарила бабушка Дрозда, отпечатался в памяти. Сливочная корочка, молочная мякоть. Отличные были гренки, мама такие не делала.

– Учебы много, – отмахнулся Фрост. – У меня посылка. По России.

И оттолкнул от себя коробку.

– С описью? – уточнила Анастасия Дрозд, как сообщал заляпанный бейджик на ее груди: оператор почтового отделения № 00832 по городу Трудовому. – С объявленной ценностью?

– Без.

Она покивала, тяжело поднялась с кресла и пошла взвешивать коробку. Это был последний шанс добавить к посылке записку. Закончить ее лаконично – «твой сын». Или вообще никак не заканчивать. Просто накорябать на листке: «Мам, скучаю очень и люблю тоже очень». Но Фрост так и остался стоять, наблюдая, как коробку сноровисто обклеивают почтовым скотчем. Может быть, в следующий раз с запиской выйдет лучше.

– Трекер слежения только оформите, пожалуйста, – заученно попросил Фрост.

Хотя ни разу еще не вбивал его в поиск. Просто не хватало духу посмотреть, принимают ли посылки? Или они уходят в никуда, чтобы осесть там как невостребованные. Тетка Дрозда покивала. Сам же он сидел за компом, но ничего не печатал и будто пошел тонкой рябью, как паутинка на ветру. Антон умел замирать и растворяться в действительности. Например, в тот раз, когда Почита пинал Фроста в углу мужского туалета на втором этаже. У Антона даже струйка, кажется, замерла на половине дела, и кафельная плитка начала проступать через его спину. Или Фросту это показалось, Почита тогда не хило так приложил его головой о подоконник.

– Адрес какой-то странный.

Фрост перевел взгляд с Антона на его тетку, та слеповато щурилась, рассматривая заполненный вкладыш.

– Там абонентский ящик. Только номер и индекс нужен, – успокоил ее Фрост.

– Ну смотри, вернется – придется по второму разу оплачивать.

Не вернется. Фрост проверял это много раз. Ни одна посылка так и не вернулась. И это поддерживало его во всех туалетах, школьных углах и курилке, куда его любил загонять Почита с дружками, чтобы размять ноги и скинуть стресс.

Чек вылезал из аппарата мучительно долго. Кряхтел и плевался, но все-таки сумел, скрипнул напоследок и затих. За все это время Антон ни разу не пошевелился. Тетка его скрашивала ожидание, ковыряя ногтем указательного пальца правой руки под ногтем большого пальца левой. Фрост же разглядывал грязное пятно на кроссовке. Оно было похоже на раздавленное с одного бока яйцо.

– Вот чек, тут номер отслеживания, – наконец сказала тетка Антона и протянула теплые еще бумажки.

– Спасибо. – Фрост спрятал их в карман.

– Ты к нам заглядывай, да, Антош?

Антон пошел совершенно зримой рябью и ничего не ответил.

– А то Антоша все учится да учится, – продолжила она; было видно, что работать ей не хочется совершенно, но позади уже закипал оставшийся хвост очереди. – Постоянно на занятиях своих. До самой ночи в школе торчит. Физиком будешь, да, Антош?

И снова рябь. Конечно физиком. Если тискаешься с физичкой, обязательно станешь физиком. Это физический, мать его, закон.

Фрост скривил губы, буркнул что-то неразборчивое и выскочил наружу. Времени успело натикать без пятнадцати три. Хвост очереди не зря волновался: до последнего клиента почтовое отделение № 00832 по городу Трудовому работать не приучено.

Фрост наклонился, стер с кроссовки пятно, палец обтер об штанину, воткнул наушники и зашагал к остановке. Следующим номером его насыщенной субботней программы был Гриф и дело важности такой высокой, что ехать ради него через весь город на двух автобусах, а потом идти три километра по обочине грузовой дороги было не то чтобы в удовольствие, но точно в жилу. Вот Фрост и поехал.

В наушниках гремел голос Летова, будто почувствовал, что смотреть на ползущие за окном автобуса улицы можно только под него. Вот и все, что было, не было и нет. Все слои размокли, все слова истлели.

Слова, оставшиеся в Фросте, вскипали и жглись. Хотелось выплюнуть их, отделить от себя. Но они только оседали в грудине, покрывали собой ребра, как ржавая накипь – старый папин утюг. Фрост прислонился лбом к стеклу, а Летов все не унимался: В стоптанных ботинках. Годы и окурки, в стираных карманах паспорта и пальцы.

Пальцы сами собой сжимались до побелевших костяшек. Врезать бы со всей дури по стенке автобуса, чтобы осталась вмятина с кровавыми подтеками, словно бы это не из Фроста сочится, а из автобусного нутра. Хоть раз бы посмотреть, как кровь вытекает из другого. Может, это и остудило бы глухую злость, бурлящую во Фросте вместе со словами. Летов зашелся в хрипе, рванула гитара – мощно и плотно, так, что Фроста прижало к замасленному сиденью: Резвые колеса, прочные постройки, новые декреты – братские могилы.

Постройки прочностью не отличались. Автобус свернул с главной улицы, ушел вбок, а там начинались городские аппендиксы – гаражные застройки, низкорослый самострой. Мужик копался в расхристанной машине, выставив две банки пива ей на крышу. Подул ветер, пустая банка кувыркнулась и улетела в траву. Мужик рассеянно махнул ей вслед. Попрощался, стало быть. Летов тоже сворачивал лавочку, подводил итог, но как жить с ним, Фрост пока не решил: вот и все, что было, – не было и нету, правильно и ясно, здорово и вечно.

Автобус как раз вышел на улицу Дзержинского – пустынную и серую; только на обочине что-то ожесточенно грызла собака. Такая же вечная, как любая другая. Зато абсолютно ясная в своем существовании. Фрост приподнялся на сиденье, проводил ее взглядом. Собака почувствовала его взгляд, оторвала морду, из пасти у нее торчало голубиное крыло. Все как у людей. Все как у людеей, подвел итог Летов, рванул гитару еще раз и затих.

Автобус подъехал к конечной, заскрипел и остервенело выдохнул. Фрост выбрался из него, размял плечи. Теперь нужно было ждать другой автобус, уже не городской, а прямой с завода. Чтобы провез мимо всех КПП до дальнего цеха. В выходные дни заводские автобусы ходили плохо; Фрост прислонился затылком к фонарному столбу и включил песню заново.

Автобус подошел, когда песня началась по третьему кругу. От нее уже сводило скулы, но Фрост слушал и слушал. Хотелось есть, на зубах скрипели песок и пыль, мимо проносились машины – то легковушки, то груженые заводские фуры; Фрост от них не отворачивался, не прикрывал лицо. Он слушал Летова, и злость в нем поднималась все выше и выше.

Когда нужный автобус притормозил у остановки, Фрост выключил Летова и сплюнул перед собой. Слюна была мутной и вязкой.

– Чё харкаешь-то? Харкаешь-то чего? Людям под ноги! – завопила старуха, выкатившаяся из автобуса. – Людям под ноги чего харкаешь-то?

Она была права. Сначала кривиться от грязи по обочинам, а потом самому разводить эту грязь – так себе решение. Чисто не там, где убирают, Федь, а где не свинячат, говорила мама, когда он прятал фантики между диванными подушками.

Старуха поправила сбившийся платок, пахнула на Фроста немытым старым телом.

– Небось мамка тебе жопу подтирает до сих пор!

Пустые челюсти жамкали, слюны с них уже натекло больше, чем сплюнул Фрост.

Надо было забраться в автобус и забить. Уступить старухе дорогу, показать ее сутулой спине средний палец как максимум. Но слова ее крутанули под злостью Фроста рычаг конфорки, и злость вскипела так, что стало горячо затылку.

– Слышь, – процедил Фрост, жмурясь от кипятка в голове. – На хер пошла!..

Старуха ахнула, вытаращила глаза – правый порос мутным бельмом, – не успела ничего сказать: автобус заскрипел, собираясь тронуться. Фрост запрыгнул в него, двери шумно сцепились друг с другом. Старуха осталась стоять, таращиться вслед.

А злость осталась во Фросте. Спустить ее плевком и сварой с прохожими не получалось. Слезами, дрочкой, бегом и отжиманиями – тоже. От бухла у Фроста тупела голова, и злость становилась только сильнее. От злости этой было только одно лекарство, но Фрост пообещал себе им не злоупотреблять. И злостью своей тоже. Вот такой смешной каламбур, только посмеяться над ним некому.

Заводской автобус трясся на колдобинах. Он тащился мимо КПП – третье, восьмое, потом почему-то первое, потом без номера, но все его называли «Залесское». В выходные рабочих было совсем мало; никто не выходил на остановках, не курил жадно из дверей, пока водитель обилечивал пассажиров без заводского удостоверения.