Спустя пятнадцать минут я уже пожалел, что спросил — история вышла крайне печальная, и было заметно, что мои расспросы причиняют Андрею боль. Но рассказ уже покатился, и теперь мог остановиться, только будучи рассказанным до самого конца.

— Понимаешь, если бы всё там и закончилось, ну, на месте аварии, нам с сыном было бы проще. Но она жила ещё два месяца. В коме. Два месяца пытки надеждой, ожидания, что она однажды очнётся. А она так и не очнулась. Мы с её родителями дежурили у неё в больнице посменно и ждали. Я работу тогда и сменил — ну, чтобы более-менее свободный график и чтобы в офис не ходить, сам понимаешь, в любой момент… могло что-то измениться. Тесть и тёща мои за это время чуть не до костей высохли, да и на меня страшно было смотреть.

Мой школьный приятель старательно обходил самый болезненный момент, который уже и так стоял у меня перед глазами. Маленького мальчика, мать которого однажды не вернулась с работы. Наблюдающего, как его отец с тёмными от недосыпа полукружьями вокруг глаз, не выпускает из рук телефон даже ночью.

— Как ты ребёнку это объяснил? — не выдержал я.

Взгляд Андрея уткнулся в пробковый квадратик под донышком его кружки, а пальцы, будто машинально, выровняли его по шву на столешнице.

— Андрюхе мы всё сразу рассказали, как есть — он бы рано или поздно и так узнал. Один раз он попросил его в больницу сводить. Я понимал, что травмирую его, но сводил. Посмотрел на мать через стекло, заявил мне, что это не она, и больше ни разу не попросился. Он у меня и так неразговорчивый был, а стал совсем тихий, но психолог говорит, что надо ему побольше времени дать. Со временем переживёт, дескать, у детей психика гибкая. А я сам до сих пор пережить до конца не могу, понимаешь? Мы с Ксюшей, когда поженились, думали, что у нас вечность впереди, а оказалось, что нет. Очень мало времени я с ней рядом смог пробыть. Знал бы, каждый день бы в календаре отмечал.

— А тот… ну, кто её сбил?

— На свободе пока, до суда. Общественно не опасен. Разбирательства, суды — дело долгое, Кирюх, да и не верю я в реальный срок. Понимаешь, у нас это по закону убийством не считается. Тот… человек, он… Из другого круга. Из твоего, с возможностями. А Ксюшу всё равно не вернёшь.

— И ты так просто сдашься?

— Устал я, очень устал. Мне сейчас надо на сыне сосредоточиться, быть ему и папой, и мамой, и лучшим другом: ты просто не представляешь, сколько на это времени нужно. У Ксюши с ним ладить получалось гораздо лучше. В конце концов, она педагог… была. И не сочти за хамство, но вот кто бы говорил, насчёт сдаться. Ты сам вместо того, чтобы объяснить, наконец, своим предкам, что вертел их репутацию на нефритовом жезле и задрался играть в их игры, просто взял и втихаря сбежал. Не, я понимаю, что они тебя долго ломали, но, знаешь, тебе скоро тридцать три, а ты тратишь драгоценные дни своей жизни на игру в шпионов. Вместо того, чтобы жить тем и с теми, кого ты любишь.

Я честно попытался обидеться и не смог. Андрей был кругом прав. Я трус, не способный сделать хоть что-то поперёк воли своих родителей.

— Андрей, а четвертак — это какой маршрут трамвая? Четвёртый?

Он удивлённо посмотрел на меня, явно не ожидая такого резкого разворота темы.

— Нет, четвёртого сейчас не существует. Четвертак — это двадцать пятый. А что, захотелось прокатиться? В принципе, до Лиговки отсюда недалеко, и, может быть, он ещё даже ходит, но увезёт он нас совсем в безблагодатный район, учти. Хрен выберемся.

— Нет, кататься не хочу, — сказал я, пытаясь унять заколотившееся во мне от стыда и страха сердце. — А вот историю одну расскажу. Тоже ничего сделать не могу, но… Мне почему-то кажется, что ты поймёшь.

Спустя неделю всё содержимое моей неприличной лавочки, вплоть до последней табуретки, уже ехало транспортной компанией на новое место, в город трёх революций и одного Рок-клуба, а я сдал ключи от входной двери обратно в агентство. И теперь сидел в книжном магазине и пил кофе с Майей Семёновной, которую у меня язык не поворачивался назвать продавщицей — дама была во всех отношениях очень заслуженная.

Я переманил её из Третьяковской галереи, где она была смотрительницей в зале Шишкина, а до пенсии работала там же в научном отделе и на досуге сама немного писала маслом, для души. Она могла двумя предложениями заткнуть любого сноба, считающего, что он разбирается в живописи (собственно, именно так я с ней и познакомился), а мне сетовала на то, что лучше всего покупают альбомы с репродукциями Тициана, хотя лично она предпочла иметь хотя бы один по работам Эгона Шиле, чтобы подсовывать его благообразным матронам, ищущим подарок для начальника супруга.

А уж кофе она варила такой, что порой посетители могли зайти чисто на запах, перепутав книжную лавку с кофейней, поэтому я не просто закрывал глаза на маленькую индукционную плитку в подсобке, но и сам покупал для Майи Семёновны свежеобжаренное зерно. Мне нравилось баловать вредную старушенцию, я любил смотреть, как она, спустив очки на кончик носа, оценивает сорт, поджимая тонкие бескровные старушечьи губы, говорит “Кирилл Сергеевич, что тут рассказывать, давайте пробовать” и достает ручную кофемолку, на вид древнее самой Майи Семёновны.

Я пафосно нарёк её хранительницей, собственноручно развесил по стенам магазина несколько её полотен и любил иногда зайти поболтать в её смену, несмотря на то, что обожаемым мной прерафаэлитам она безапелляционно предпочитала малых голландцев, утверждая, что мой вкус ещё недостаточно развит, но романтичному юноше, то есть мне, это пока можно простить.

“Романтичный”, само собой, произносилось таким тоном, что я краснел. Майя Семёновна могла наблюдать воочию почти всех увлёкших меня за два года совместной работы прелестниц: они регулярно впархивали в лавочку или в моей компании, или забегали туда в поисках меня, чтобы, для приличия полюбовавшись на книжки минут десять и дождавшись, пока я закончу дела, тут же выпорхнуть со мной под руку в направлении моей постели. И для Майи Семёновны это направление никаким секретом не являлось. Она достаточно долго жила на этом свете, чтобы видеть меня насквозь.

Меня сильно удивляло то, что она не курила. Я легко мог представить её с зажатым в зубах длинным мундштуком. Или с трубкой. А уж язвительности у неё хватало на целую пиратскую команду. Поначалу, сразу после знакомства я, сбившись, называл её пару раз Майей Михайловной — что-то общее с Плисецкой у неё было, и каждый раз натыкался на строгий взгляд и реплику, что комплименты я мог бы научиться делать и менее топорные.

За окном к тротуару прижался крохотный автомобиль с рекламой агентства недвижимости на когда-то белом боку. Водитель, точнее, водительница, хлопнула дверью и, подхватив стопку листков, шагнула к опустевшему соседнему помещению. В её губе блеснуло серебристое колечко.

Одним глотком я допил остатки кофе.

— Майя Семёновна, я выйду ненадолго, поздороваюсь со знакомой.

— Кирилл Сергеевич, у вас изменился вкус на знакомых? Я думала, что вы исключительно по прерафаэлитам, а не по кубизму.

— Я не согласен, это голубой период Пикассо. Кофе был потрясающим, спасибо.

Хранительница стала составлять посуду в стопку, а я бросился на улицу. Яна вылавливала ключи из сумки.

— Тебе помочь, Яна?

— Помоги, не откажусь, — она впихнула мне в руки свою стопку белоснежных листков формата А4 и полезла в сумку уже двумя руками.

Пока она отпирала дверь, я посмотрел на листки. Из них нельзя было сложить слово “Вечность”, но можно было слово “Сдаётся” и номер телефона агентства. Зайдя внутрь, я почувствовал какой-то мягкий толчок в сердце — словно увидел, как дом, где я вырос, идёт под снос. Мне всё ещё было очень жаль это место. Пол уже успел покрыться серебристой пылью, несмотря на то, что вещи вывезли совсем недавно, и после сделали уборку.

Яна вынула из кармана ножницы и моток скотча, и мы с ней расселись на подоконнике.

— Яночка, не в службу, а в дружбу, а? Можешь сдать помещение каким-нибудь хорошим неприличным людям? Я не вынесу, если тут будут торговать нижним бельём, эклерами по пятьсот рублей за штуку или сувенирами.

Яна ответила не сразу — она откусывала от мотка скотча небольшую полоску прямо зубами. Мы поделили листки и ножницами пользовался я — зубами у меня не получалось.

— Ну прояви милосердие, мне ж на это почти каждый день смотреть придётся. Тебе зачтётся на том свете.

— А чего бы тебе хотелось?

— Секс-шоп на примете есть?

— С франчайзи я не работаю, а что-то индивидуальное тут не выживет, разорится на аренде. У них проходимость невысокая. Думай дальше, — и она снова вцепилась зубами в клейкую ленту.

Я разгладил пару приклеенных мной листков и взял следующий.

— Винная лавка? Офис адвоката или психотерапевта? Может быть, даже частного детектива. О! Спиритический салон. Или пусть там татуировки бьют.

— Таких клиентов сейчас нет… да что ж ты делаешь?! Руки оторву. У меня специально листочки с обратной стороны пронумерованы, чтобы не перепутать. Отклеивай давай. Есть один бывший рокстар, ищет помещение под бар.

Она снова потянула клейкую ленту в рот. Я сосредоточенно скрёб ногтем стекло, пытаясь задрать уголок скотча. Бар — как-то пошловато.

— А что за рокстар?

— Влад Климович. Играл на гитаре в… чёрт, забыла название. А я ведь даже на концерте как-то была.

— “Покойники”.

— Точно.

— И отлично играл, к слову, — я, наконец, снял со стекла неправильный лист и начал прилаживать его на другое место.

— Жнакомы? — Яна справлялась со скотчем гораздо ловчее меня.

Можно и так сказать. Можно и так.

Всё-таки целый год мы играли в “Покойниках” вместе.

— Немного знакомы, а что?

— Скажешь мне, что он за человек? Ты хороший был клиент, безгеморройный. А с музыкантами — минное поле, если прямо совсем отбитый, то я его Ваське спихну, за то, что начальству на меня настучал.

Я методично отрезал пятую полосочку скотча про запас — четыре я уже наклеил на запястье и больше там бы не поместилось. Влада я не видел пятнадцать лет, и помнил его высоким, тощим парнем, сознательно косившим под Джимми Пейджа, с длинными, ниже плеч, каштановыми кудрями, производящими на девчонок совершенно ошеломляющий эффект ещё до того, как он успевал коснуться струн.

Он словно весь состоял из торщачих из-под бледной кожи ключиц и рёбер, и зачастую без стеснения демонстрировал весь этот героиновый шик со сцены, не накинув на плечи, в отличие от своего кумира, даже распахнутой рубахи и набрасывая ремень гитары на плечо промеж выступающих голых лопаток вполне в духе более раскованных отцов рок-н-ролла. Джинсы еле держались на его узких костлявых бёдрах, и парни не на шутку боялись, что однажды, неудачно присев, Влад останется на сцене уже не Джимми Пейджем или Робертом Плантом, а натурально Игги Попом. А уж когда он начинал играть, я тихо радовался, что моя установка стоит в глубине сцены и нижнее бельё его поклонниц до меня не долетит.

Как минимум четверть нашей аудитории составляли очарованные Владом девицы, примерно столько же ещё приходили полюбоваться черноглазым вокалистом Игорем, а ритм-секция в лице меня и басиста Стаса, бритого наголо парня с вечно уставшим лицом человека, полностью понявшего этот мир, вынуждена была искать себе секс самостоятельно. И чаще всего — безуспешно. Прицельно в меня трусиками никто не кидался — я был совсем сопляк, ещё не утративший щенячьей пухлости, и к тому же не слишком удачно стриженый под юного Маккартни, по тогдашней моде, и девчонок, орущих в зале, абсолютно не интересовал.

С головой у Влада тогда был порядок, но больше десятка лет специфической концертной деятельности теоретически могли утянуть его куда угодно. Он мог за это время как стать православным батюшкой с пятью детьми, так и ровно с такой же вероятностью сторчаться. Я бы с интересом взглянул на него ещё разок. Судя по тому, что у него имелись средства на мелкий бизнес, итоговый Влад всё же болтался посередине между этими крайностями.

— Нормальный он. Вот такой мужик, — соврал я, и вытянул вверх большой палец. — Яна, знаешь, этот вариант мне нравится всё больше и больше. Покажешь ему помещение, а? Эксклюзивно. И поскорей.

— Не за так. И натурой я не возьму, you know, — она приклеила последний лист и достала телефон.

— Хорошо, чего ты хочешь?

— Своди меня на концерт. Вот сюда, — она повернула ко мне экран своего смартфона.

Я аж закашлялся.

— Ты с ума сошла. На него полный солдаут уже неделю как.

— Поэтому я прошу именно тебя. Ты что угодно из-под земли достанешь. Но если нет, то…

— Попробую достать, — сказал я, а сам в это время думал, что если мне не повезёт выцепить билет с рук, придётся, скрепя сердце, отдать Яне свой, купленный месяц назад. Она неплохо меня изучила.

— Тогда договорились, я позвоню ему прямо сегодня.

Мои ногти подцепили один из листов объявления.

— Снимем это, а?