Глава 5

Дома ждали моей рецензии три рукописи, две из которых я даже не открывал. Потому что сразу после завтрака я занимал пост в книжной лавке в ожидании, когда Яна приведёт смотреть помещение самого перспективного, с моей точки зрения, соседа.

Поначалу я пытался было брать сюда и работу, но очень быстро понял, что дело совершенно не двигается. Я постоянно отвлекался на проезжавшие за окном автомобили, а если заходили покупатели — то совсем не мог сосредоточиться, особенно если это были отправленные сюда по рекомендации знакомые моих родителей. С ними приходилось здороваться и вести светскую беседу, стараясь оставаться повёрнутым лицом в сторону витрины. Поэтому на второй день я бросил дома и начатую рукопись тоже.

До вожделенного Яной концерта оставалось три дня, и каждый день с того момента, как мы с ней договорились, я напоминал ей о себе коротким сообщением: “Осталось Х дней, Яна”, где Х уменьшался каждые сутки на единицу. Если при встрече она не ударит меня кирпичом, то я буду считать себя чертовски везучим парнем, думал я каждый раз, нажимая кнопку “Отправить”. Яна мне принципиально не отвечала, полагаю, из чистой вредности, поэтому никаких сведений о её планах я не имел.

Билет для неё я достать не смог — ни одна сволочь не пожелала с ним расстаться даже за тройную цену, и с тем фактом, что мой билет больше не мой, я уже в какой-то степени свыкся.

— Кирилл Сергеевич, там снова ваша… знакомая приехала. Из голубого периода. Побежите здороваться? — Майя Семёновна застала меня врасплох, выходящим из туалета.

Надо же, ждал-ждал и пропустил. В шпионы меня, кажется, не возьмут.

— Только с ней здоровенный парень. Если возвращаться к Пикассо — то он, пожалуй, из розового. На вашем месте я бы занервничала — хорош. Было бы мне лет на двадцать поменьше — с удовольствием пригласила бы его позировать мне ню. Я бы и сейчас пригласила, но уже только позировать.

— Это у неё не для души, Майя Семёновна, это у неё клиент. Соседнюю лавочку смотрят. Точнее, то, что от неё осталось.

Моё сердце тем временем радостно колотилось. Я нащупал в кармане пиджака гонорар, обещанный Яне, и прилип к окну.

Я даже не заметил, сколько там простоял.

Наконец, соседняя дверь открылась, на тротуар выпорхнула Яна, а за ней вышел мужчина в клетчатой ковбойской рубахе с закатанными рукавами. Я моментально схватился за ручку двери.

— Привет, Яна.

Она смотрела на меня так, словно я предельно не вовремя.

— Я достал тебе билет, — я протянул ей уже немного помятый мной в ожидании листок.

— Спасибо, Кирилл.

— На здоровье, Яночка, — сказал я и, чувствуя, как фантастический вечер вместе с листком выскальзывает из моих пальцев, чуть не добавил “Подавись”, но вовремя вспомнил о том, какой я воспитанный.

— Кир? Надо же, сколько лет, сколько зим…

Я медленно обернулся на голос.

— Пятнадцать лет, Влад. И два месяца. А ты даже марку сигарет не поменял.

Я кривил душой. Влад изменился, и довольно сильно. От худобы не осталось и следа, по крайней мере, протянуть ему бутерброд меня уже не подмывало. Он не был толстым, он был именно здоровенным — глаз у Майи Семёновны алмаз, как у истинной художницы. Он будто бы даже стал выше ростом и шире в плечах, но как раз это было не странно — Владу стоило всего лишь разогнуть вечно сутулую спину, которая пятнадцать лет назад тоже добавляла ему харизмы непризнанного гения. Каштановые кудри стали заметно короче и сейчас еле прикрывали уши, но совсем он их не состриг.

А вот улыбка у него осталась прежней. Предельно порочной. Ох, судя по всему, ему по-прежнему дают чаще, чем мне, пусть даже сейчас я уже на нехватку дамского внимания пожаловаться никак не мог.

Сбоку деликатно кашлянули.

— Владислав Геннадьевич, мне уже пора. Мой телефон у вас есть, сообщите, если окончательно надумаете, я подготовлю договор.

Она бросила на меня убийственный взгляд и пошла к своей малолитражке. Если бы мы с ней стояли на тротуаре вдвоём, я бы точно получил кирпичом. Ничего, Яночка, мстительно думал я, мой билет стоит того, чтобы отложить подкат, поверь. Иначе бы я с тобой не договаривался.

Мы с Владом проводили взглядом автомобильчик: он пропыхтел немного по улице, а за первым светофором свернул и исчез из виду. И только потом мой старый подельник сгрёб меня обеими руками, даже не выпуская из одной из них сигарету.

— Ты бы знал, как я рад, Кир.

Майя Семёновна, поймав мой взгляд от входной двери, подняла бровь, одобрительно кивнула и сразу засеменила в подсобку, доставать свою кофемолку. А я усадил бывшего товарища в кресло и стал неловко собирать разложенные на кофейном столике книги.

— Нет больше “Покойников”, да, Влад? Или живы ещё?

— Они-то есть, живее всех живых, — ухмыльнулся Влад, оценив каламбур. — Меня с ними нет. Устал я от этого хая. Десять лет по стране мотались, даже больше, три альбома записали, а только-только на жизнь и хватало. Да ещё возраст, понимаешь… Я внезапно понял, что музыка, как работа, стала меня напрягать, ещё немного — и кайф бы совсем ушёл. А без кайфа мне это не нужно. Вот, решил опередить события и внять совету уйти в бизнес. Такие дела, брат. Всё по Чигракову.

— А если честно?

— А если честно — я с Игорем окончательно разосрался.

— Не пожалеешь, что ушёл?

— Иногда кажется, что да. А иногда думаю, что надо было раньше соскочить, как ты. Вон какой ты, весь из себя. Англия, твид, книжки, картины на стенах, проборчик в причёске… Смотрю на тебя и понимаю — могут люди без сцены нормально жить, не дохнут от тоски. Я, если честно, боялся, что сдохну, когда завяжу. Боялся лишиться всего, что у меня есть. Оказалось, всё не так уж и страшно.

Ох, тут же подумал я, иди-ка ты… Два года на антидепрессантах в этой чёртовой Англии, вот оно твоё “не страшно”.

— Я ж не по своей воле соскочил. До сих пор иногда жалею, что не было возможности с вами остаться.

— Мы тогда всё равно из твоих объяснений нихера не поняли. Так первый альбом с твоими партиями и выпустили, не стали перезаписывать. Думали, что ты перепсихуешь и вернёшься.

— Я сейчас и сам бы из них нихера не понял, — вздохнул я.

Влад взял со стола последнюю книгу и обернулся, пытаясь понять, куда её можно положить. Не найдя, он рассеянно распахнул её и перевернул пару страниц нервными длинными пальцами. Пальцы тоже не изменились с тех времен, когда, словно переосмысляя на новый лад Цветаевских “Генералов двенадцатого года”, унизанные гроздьями серебряных колец с черепами и пентаграммами, они с одинаковой нежностью ласкали и струны гитары, и тела его многочисленных подружек.