Глава 4

— Так ты расстался с той девушкой? Как её там, Вера? Валерия?

— Виктория. Да, пап, мы больше не вместе.

Я ковырял вилкой карпа в сметане, и думал, как бы побыстрее покинуть протокольный семейный обед. Разговор с родителями пока что больше смахивал на допрос, а вечером мне ещё надо было успеть на одну встречу — знакомый продавец свистнул мне, что в прикормленную комиссионку привезли партию редких пластинок, и я хотел успеть первым отобрать несколько для своей лавчонки, пока их не распаковали и не выставили в зале. Азарт охотника был так силён, что я собирался попрощаться с папенькой и маменькой ещё до десерта. И даже фирменный карп родительской домработницы Софочки, которого я просто обожал, сегодня не доставлял мне такого же удовольствия, как всегда.

— Это очень кстати, Кирилл. Послезавтра в “Гараже” открывается выставка, сходи туда с мамой, ладно? Раз уж ты свободен.

Для отца я почти всегда считался свободен. Других дел, окромя работы, у меня, по его мнению, быть не могло. Я сунул в рот кусок рыбы и подумал, что доставку, заказанную на послезавтрашний вечер, придётся переносить, да ещё и как-то попасть завтра в парикмахерскую — лохматыми на таких тусовках позволялось появляться только самим художникам. Может быть, удастся сфилонить хотя бы тут?

— Если я правильно помню, вы собирались туда вдвоём, без меня.

— Я не смогу, сын. Заседание совета директоров, только вчера сообщили.

Знаю я твои заседания, внезапно и зло подумал я. В их именах ты не путаешься. Я бы, может, и рад был не знать таких подробностей, но меня угораздило с одной из них встречаться, и в постели она нарассказывала мне всякого и без купюр о том, как в этой продюсерской компании строятся карьеры юных скрипачек и флейтисток. Если бы девица знала, что мы родственники, то промолчала бы, конечно, но мне удалось это скрыть — фамилия Соловьёв достаточно распространённая, а внешне я, слава богу, пошёл больше в маменьку. Вслух же я сказал:

— Ладно, без проблем. Во сколько надо быть?

— Танюша, родная, принеси приглашения. Пусть будут у него.

Мать аккуратно положила вилку и вышла из столовой. Отец взял со стола бокал белого, покрутил его в руках и сделал глоток.

— Я тут, кстати, подумал, посоветовался с людьми… Есть легальный способ выжить, наконец, ту шарашку.

— Какую? — спросил я, как только смог проглотить последний кусок неожиданно ставшего совсем безвкусным карпа.

— Ту, что по соседству с книжным магазином. В общем, я всё организовал. Соберём подписи жильцов дома, направим коллективную жалобу. На шум, на то, что там подозрительные личности ошиваются. В пожарный надзор напишем. Да мало ли куда. Проверки к ним как на работу ходить будут. Дом старой постройки, хоть одно нарушение да найдут. А там или на штрафах разорятся, или на взятках, или на судебных издержках, доказывая, что не верблюды. Ну, молодец я, да?

— Молодец, Серёжа, — улыбнулась мать, садясь рядом со мной и протягивая мне два приглашения. — Сынок, там на вернисаже дресс-код, обрати внимание. Не white tie, и если ты наденешь смокинг, будет хорошо. Немного overdressed, но я собираюсь идти туда под руку с самым красивым мужчиной на этой вечеринке, которого сама себе и родила.

Прости, мама, подумал я, смокинг ещё ладно, но вот парикмахерская теперь точно отменяется.

Я взял приглашения и начал убирать их во внутренний карман пиджака. С первого раза не получилось. Кончики моих пальцев подрагивали, а мысли щёлкали, как костяшки счётов — я пытался быстро прикинуть весь расклад.

Штрафов я не боюсь, проверок тоже. Но, если дойдёт до суда, подставная контора всплывёт кверху брюхом и засветит меня. Я не сомневался, что папенька дотошно проследит, чтобы проверки проводились не для галочки — центр города, уважаемые люди живут. Штирлиц очень, очень близок к провалу. Опять же, зная папеньку, я отлично понимал, что он на полдороге дело не бросит и богомерзкую лавку планирует добить.

Придётся, стало быть, съехать, причём очень быстро, не дожидаясь перитонита. Ой, как же жалко-то… Место было хорошее, нагретое.

Я взял свой бокал и с лёгким звоном коснулся им отцовского. Для меня этот звон звучал похоронным колоколом.

— Очень хорошая идея, папа.

Как только я оказался на улице, я схватил телефон мистера Хайда и позвонил в агентство по недвижимости Яне, агенту, которая и нашла для меня помещения для моих лавочек. Янка мне нравилась — как только я увидел её первый раз, с бритыми висками, одним кольцом в носу и с двумя в нижней губе, я понял, что мы поладим. В эротическом смысле она меня отшила ещё на этапе невинного флирта, но как приятельница и деловой партнёр была — лучше не придумаешь.

Ситуацию я объяснил ей в паре предложений, даже не поздоровавшись. На том конце телефонной линии охнули, потом помолчали, а потом попросили перезвонить часа через два-три. Дескать, она посмотрит, чем сможет помочь. Я прикинул — как раз успею смотаться за пластинками и перезвоню ей после.

А через три часа я сидел в лавочке, над которой нависла угроза быть смытой с этого места потоком кляуз, рядом со стопкой пластинок, завёрнутых в газету, и пытался осознать тот факт, что Яна помочь мне ничем не сможет.

— В радиусе пяти километров от твоего дома ничего нет, Кирилл. Или площадь слишком большая, или арендаторы съедут не раньше, чем через месяц, или состояние убитое настолько, что придётся серьёзно ремонтировать. Сколько ты можешь позволить себе ждать?

— Совсем нисколько, Яна. Максимум две недели — это самый край.

— Спальные районы?

— Не интересуют.

— Тогда в Москве вариантов нет. Извини. Может, в другом агентстве попробуешь? У них может быть эксклюзив.

— Нет, они обжулят меня без уважения, не то, что ты. Всё равно спасибо.

— Со спасибо мне комиссия не капает. Пока.

Надо же, думал я, сжимая телефон, Москва — огромный мегаполис, домов поди сотни тысяч, в моём районе их десятки, и ни одного вшивого подвала в аренду не нашлось. Может, и в самом деле, не брезговать спальниками? Но частые визиты за пределы Садового кольца могут насторожить моих родителей — их сыну там делать совершенно нечего.

Я посмотрел на свою сегодняшнюю добычу. Газету я уже успел немного развернуть и оттуда торчал угол аккуратной стопки картонных конвертов, местами потёртых, но в хорошем состоянии.

Помещение вокруг меня полнилось вещами, каждая из которых прошла через мои руки, многие из них я приносил сюда сам, иногда даже за пазухой пальто, как подобранного на улице котёнка, у которого появился шанс обрести дом. А теперь уже завтра всё это придётся рассовать по коробкам и увезти перекантоваться на склад, который тоже предстояло ещё отыскать. Да только я не могу позволить моим сокровищам лежать где-то в закрытом наглухо контейнере, это должны видеть люди, которым это нужно. Так же, как это нужно мне.

Окей, в Москве дома у нас больше нет. Но на Москве свет клином не сошёлся.

Я попрощался с огорошенными продавцами, объяснив им ситуацию, как мог, и помчался домой. Где же она, чёрт её дери, думал я, обшаривая карманы всей своей одежды, я её не терял и не выбрасывал. Что ж я за идиот, надо было сразу в телефон номер забить, но я тогда предпочёл страдать, а не заниматься полезным делом. Закончив с одеждой, я вытащил убранный было в кладовую чемодан и начал методично открывать все отделения, включая самые мелкие. Вот она.

Я набрал указанный на картонке номер.

— Привет. Дела? Говно, если честно, потому и звоню. Слушай, ты мне очень нужен, как полезный друг. Андрюха, ты занимаешься коммерческой недвижимостью?

Спустя три дня я, наврав родителям что-то про необходимость поработать в Маяковке, метнулся на несколько дней в Питер, смотреть варианты, предложенные Андреем. Мне подошёл уже второй, поэтому в оставшееся время мы вечерами шлялись по городу, болтали, а перед самым отъездом он сдал сына родителям жены на день и повёл меня гулять уже по-взрослому.

Оказалось, что Питер, который я помнил и любил с юности, сильно поменялся. Для меня это всегда было сакральное место — город, способный подарить человеку моменты безграничного счастья, невозможные в любом другом месте в мире, но который очень дорого за это возьмёт. Иногда непомерно дорого. Теперь цена за это счастье казалась ниже. Но и счастье давали пожиже. Ну или это я постарел.

Милые сердцу кварталы клоповников с облезлыми стенами, где мы с группой когда-то ночевали на вписках, посносили и застроили аккуратными человейниками для приличных людей. Мрачные скверы без единого фонаря, где можно было обгадиться от воя внезапно завопившего кота, сейчас были освещены, а тропинки в них отсыпаны гравием и провалиться в темноте по щиколотку в жидкую грязь там уже надо было постараться. В длинные анфилады проходных дворов уже не так-то просто было попасть — я за всё время, что там гостил, не увидел ни одной не забранной решёткой арки. Клубы, где мы когда-то играли на сборных концертах, сейчас все до одного позакрывались, и мне, откровенно говоря, было диковато видеть центр детского творчества в помещении, где пятнадцать лет назад на концерте не было ни одного не обдолбанного чем-то посетителя, слэм начинался после второго аккорда, а за пультом стояло такое пьяное тело, что саундчек не имел никакого смысла, и даже я сам, своими кривыми руками, настроил бы звук получше местного звукача.

Кварталы, привечающие пьянчужек, теперь стали сильно смахивать на парижский Quartier Latin — там бухали, но бухали уже с претензией. Откровенно говоря, я даже Невский почти не узнавал — я помнил его совсем другим, но Андрей сказал, что проспект меняется каждый месяц — мало какой бизнес может там задержаться надолго из-за конских цен на аренду. С этими словами он нырнул на боковую улицу, мы моментально вывалились из шумной толпы и буквально через сто метров уже спокойно могли идти, не наталкиваясь на идущих навстречу людей, и разговаривать, не пытаясь переорать гул проспекта.

— Раньше тащился от Невского, теперь суюсь туда только по большой нужде.

— Погоди, Андрей. Куда мы идём? Рубинштейна в другой стороне.

— Забудь про Рубинштейна. Это теперь приличная улица, с респектабельными заведениями, все гадюшники оттуда съехали.

— Окей, Думская тоже в другую сторону.

— С Думской тоже все съехали.

— Ломоносова?

— Кирилл, ты в каком году живёшь? Палёный джин за копейки в Питере давно закончился, извини. Если прямо по-старинке хочешь, нам придётся купить водки и пить её у меня на кухне — даже в подворотне не получится, к нам там быстро подойдут и назовут фамилию и звание. И решайся быстрее, у нас осталось полчаса — а потом нам даже пива не продадут.

Кошмар, подумал я. Питер и в самом деле всё больше походил на Париж, где в девять вечера закрывались вообще все магазины и страждущему оставался только один путь — в кабак. Питерским выпивохам хотя бы давали один лишний час.

— Близость Европы вас портит. Нет в вас размаха.

— Есть, просто мы с тобой ещё не дошли. А резко ты меня из москвичей выписал, я тут вообще-то не коренной, а уже “у вас”...

Мы прошли ещё несколько кварталов в сторону Невы и свернули на узкую и длинную улочку.

— Выбирай, дорогой.

Я аж присвистнул. Почти в каждом здании, всюду, докуда хватало взгляда, было или крохотное кафе, или пивная, или рюмочная. У входов толпились курящие модники всех возрастов, создающие невыносимый гвалт — пытаясь переорать музыку, подвыпившие компании вели беседы сразу на все темы, существующие в мире, периодически взрываясь хохотом. По бессовестно узкому тротуару мы с Андреем шли гуськом, иногда протискиваясь боком мимо очередной компании. Мы шли, а заведения всё не заканчивались, и освещённое уютным жёлтым светом фойе одинокого театра, откуда потихоньку начали высыпаться на улицу любители искусства, смотрелось как золотая коронка в ряду кое-как запломбированных зубов.

— Ну? — Андрей даже не пытался скрыть издевательской улыбки.

— Давай на твой вкус, — сдался я.

Андрей распахнул передо одну из двух ближайших дверей.

— На мой вкус я предлагаю зайти вот сюда. У места есть два плюса — нам там дадут поесть и относительно спокойно поговорить.

— Да, я как раз не так давно вспомнил, зачем надо закусывать.

Мы сидели в полутёмном зале. Тарелки давно унесли, перед нами остались только косящие под ретро пузатые кружки с местным крафтовым пивом, которое было хорошим, даже отличным, но уже не очень-то и лезло, и я снова видел в глазах Андрея состарившегося раньше времени человека. Сквозь полупустую кружку я смотрел на его сложенные на столе руки, искажённые стеклом и янтарём налитого туда напитка, разглядывая обручальное кольцо на безымянном пальце — он всё ещё носил его. Весь вечер я подбирался к нему то с одной стороны, то с другой, и таки уломал рассказать о своей жене.