Я уже не был семнадцатилетним дурачком, я довёл игру до совершенства. Магазинчик был оформлен на подставную контору, с отдельными счетами в каком-то замухрыжном банке, и последние два года у меня даже имелся второй телефонный номер, о котором родители ничего не знали, зато его знали все, с кем я вёл дела. Визитки я тоже заказывал двумя комплектами и в разных местах. И раскладывал их в разные карманы.

Янус, единый в двух лицах. Доктор Джекилл и мистер Хайд. Мистер Хайд в последнее время даже стал преобладать, особенно… вчера.

Имена своим субличностям я, разумеется, дал условно. Иногда я называл их демонами, в шутку — у меня хватало разума не принимать этот расклад за чистую монету, и, хоть порой я пугался, не попахивает ли это шизофренией, мне с ними удалось подружиться и вполне комфортно сосуществовать в одном теле.

Они росли, матерели, как растут дети, и иногда даже начинали требовать какой-то самостоятельности. От романтических персонажей Стивенсона они были далеки. Нельзя было назвать кого-то из них добром, а кого-то злом — как и реальных людей в реальном мире. Доктор Джекилл был благороден, но трусоват и лицемерен, а в мистере Хайде я находил порой ту самую сермяжную правду, грубую и приземлённую, как он сам.

Прямо сейчас он нашёптывал мне, что пора вернуться в реальность и хотя бы перестать тупо разглядывать потолок, для начала. Хорошие новости я уже сосчитал. Переходим к плохим.

Как минимум две женщины не будут вспоминать меня хорошим словом. Это непорядок. А если Нина поделится с подружками, что я из не успевшей остыть от тепла Викиного тела постели тут же собрался в другую — то и больше. Впрочем, если они напишут песню о том, какой я гондон, у меня есть шанс остаться в вечности, пусть хотя бы и таким образом. Я уверен, что это мог бы быть хит. Адель же провернула что-то вроде того, чем они хуже?

Заключить мир с Викой я прямо сейчас не мог, ввиду полнейшего непонимания, в каком направлении она отсюда двинула, и откровенного нежелания звонить и спрашивать. Это можно было отложить до Москвы — там я от неё вряд ли скроюсь. А вот с другой женщиной мне нужно было поговорить, и поговорить как можно скорее. Второго шанса испортить первое впечатление у меня уже может и не быть.

Стоя под ледяным душем, который один только был способен заставить меня очухаться экспрессом, я вспоминал недавний душ на балконе, звонкий хохот Нины, то, как она пыталась поймать падающий велосипед и чуть сама не навернулась следом за ним. Это случилось всего три дня назад, а моя жизнь уже неслась с налаженных и отполированных рельс чёрт пойми куда. Надо срочно рвать стоп-кран.

Две чашки крепкого кофе заставили меня почувствовать себя почти доктором Джекиллом, поэтому под окном Нины я стоял вполне прямо и уже не с опухшей физиономией. Мои пальцы перекатывали в кармане камешек, который так и не пригодился мне вчера, но вполне мог пригодиться сегодня.

Во второй руке у меня была зажата небольшая книжка — я даже не посмотрел на обложку и вытащил из чемодана первую попавшуюся. С одинаковой вероятностью это мог быть как детектив, так и занудная хтонь в духе Джойса — я мог читать в самолёте и то, и то, с одинаковым успехом. Между её страниц я вложил преступно добытую в чьём-то саду розу — пока я её отламывал, исколол все пальцы, но терпел, полагая, что это меньшее из того, чего я заслуживаю, а доктор Джекилл внутри меня закатывал глаза от пошлости моего поступка. К розе прилагалась записка.

Я швырнул камешек в окно. Второе справа на втором этаже, зелёные занавески. И даже попал. Но ни через пять, ни через десять минут окно не открылось. Возможно, её не было в номере, но как раз это я мог проверить на раз-два.

— Подскажите, пожалуйста, у себя ли синьора из шестнадцатого номера? — я улыбался юной девице за стойкой ресепшн самой убийственной из своих улыбок.

— Нет, синьоры нет.

— Что ж, могу ли я тогда оставить для неё у вас книгу? Я одалживал её пару дней назад, хочу вернуть хозяйке.

Девица замялась.

— Не получится, синьор. Синьора выехала два часа назад.

— Но… но мне казалось, что она пробудет тут ещё неделю.

— Нет-нет, — пальцы девчонки забарабанили по невидимой мне из-за стойки клавиатуре, — номер бронировали… да, только на шесть ночей. Вы что-то перепутали, синьор.

Мои пальцы сжали корешок. Всего на два часа опоздал, надо же. Если бы… если бы я только знал. Да я бы всю ночь просидел тут на пороге.

Товарищи пассажиры, ваш состав заехал в тупик. Просьба освободить вагоны.

— Что-то ещё, синьор?

— Нет, нет. Спасибо.

Я раскрыл книгу на заложенном месте. Цветок, так отважно и безнадёжно сражавшийся со мной, напившийся моей крови из разодранных пальцев, не должен был погибнуть зря. Я подцепил стебель, оставивший на страницах несколько проколов от шипов, и протянул розу девушке за стойкой.

— Возьмите, синьорина, вы прекрасны так же, как она.

В своём номере я просидел два часа, молча пялясь в стену. А потом просто встал и отправился собирать вещи. Мне тут надоело.

Меня достала жара, меня достала ежедневная бутылка вина за обедом и вторая — за ужином, меня бесило солнце, местные люди, их дебильные улыбки в адрес каждого столба, эспрессо после полудня. Меня раздражал Пьетро, ни разу не спросивший, а не хватит ли мне уже, и выпивохи в его баре. Меня бесил тихий опустевший двор за окном моего номера. Меня вообще бесила тишина.

И больше всего меня бесил я сам.

Я посмотрел билеты в наличии — мне повезло, я мог улететь сегодня в ночь, и даже без лишней пересадки. Вот и отлично, думал я, прижимая коленом крышку чемодана, чтобы он хоть как-то закрылся.

Как там у Чехова? В Москву, в Москву! Там у меня не будет времени ни бухать, ни страдать, ни думать вообще — в издательстве для меня всегда находилась работа. Две недели отпуска — непозволительная роскошь, такой идиот, как я, даже отдохнуть нормально не может. Стало быть, не устал.

Я бы хотел, может быть, как-то выпустить это из себя. Заорать. Заплакать. Что-нибудь сломать. Но я не мог, совсем не мог, я был как зуб под наркозом — в тупом ступоре и с абсолютно сухими глазами, из которых ещё не до конца исчезла похмельная краснота.

Мне даже есть не хотелось.

Такси, аэропорт, самолёт — ничего из этого я не запомнил, потому что вёл себя, как зомби, отвечая “Ы-ы-ы” на все вопросы, не касающиеся паспортного контроля, подразумевая в этом звуке посыл собеседника во всех направлениях, ведущих от меня на хер. И только выйдя в Шереметьево, я понял, что мой организм отчаянно требовал еды. В противном случае он угрожал мне голодным обмороком и уже выдал предупредительный в воздух в виде головокружения. Его не пугали даже цены. А вот я испугался и отправился искать фастфуд.

Что за дурацкая ирония, думал я, окуная в соус картофельный ломтик. Вместо того, чтобы наслаждаться итальянской кухней, я доедаю вторую порцию пересоленной картошки во фритюре, да с таким аппетитом, словно в жизни ничего вкуснее не ел. Наверное, я всё-таки быдло и в мою семью меня подбросили. Я прямо представил себе, как скривилось бы лицо маменьки при виде сына, питающегося из картонной коробочки за липким пластиковым столом.

— Кирилл!

Я вздрогнул и выронил кусок из рук прямо на стол.

Стоп, стоп, прекратить панику. Голос, окликнувший меня был, во-первых, мужским, а во-вторых, заметно ниже папенькиного. Под стол можно не прятаться, хотя я уже почти был готов.

Я обернулся и только тут выдохнул окончательно. Рядом со мной стоял мой школьный приятель Андрей, а с ним парнишка лет десяти.

— Привет, Андрюха. Сто лет тебя не видел.

С того момента, как он женился и пропал с моего горизонта, он изменился. Но в чём именно, я пока уловить не мог. Он не облысел, не располнел, но он словно… состарился. И дело было не в седине, хотя она начинала пробиваться на коротко стриженых висках. У него глаза были старые. Надо бы запомнить, как аргумент для папеньки, когда он очередной раз заведёт песню о продолжении нашего рода, что с людьми делает семейная жизнь.

Парнишке Андрей шепнул несколько слов на ухо, и тот отправился к терминалу заказывать еду, а сам примостился на колченогий стул напротив меня.

— Летишь куда?

— Нет, я уже вернулся. Сейчас поем и домой. А ты?

— Жду пересадку и тоже домой.

— Да, вы же переехали… В Питер, вроде бы?

Немного подумав, я сунул за щеку очередной кусок картошки. Разговаривать с набитым ртом — моветон, но уж кого-кого, а Андрея я мог не стесняться.

— Угу, — сосредоточенно кивал мой бывший приятель, — перебрались поближе к Ксюшиным родственникам.

Точно, его жену звали Ксения. Я даже немного её помнил, такая невысокая, кругленькая и огненно-рыжая. Дожёвывая картофелину, я оглянулся по сторонам.

— А где…

— Нигде, Кирилл, — Андрей опустил глаза. — Ксюши… её больше нет. Вдовец я. Уже больше полугода как.

Картошка встала в горле колом. После двух безуспешных попыток протолкнуть её в пищевод без смазки, я сдался и отхлебнул ледяной газировки из стоящего передо мной бумажного стакана. Пища камнем ухнула в желудок.

— Чёрт, прости. Я не знал.

— Да нет, всё в порядке. Я особо ни с кем не делился. А сейчас уже… привык.

— А… а что случилось?

— Да глупость какая-то. Попала под машину. Так что мы с сыном вдвоём теперь.

Я покосился на пацана, задравшего голову к монитору под потолком и смирно ждущего, когда там высветится номер его заказа.

— Как его зовут?

— Тоже Андрей. Ксюша настояла, говорила, что это её любимое имя, — Андрей, наконец, поднял на меня взгляд. — Да забей, правда. Тебе скорбная морда не идёт. Ты всё так же, холостой?

— С моими предками я до пенсии не женюсь.

— Да, они у тебя с прибабахом. Честь семьи, всё такое…

Андрей-младший вернулся с заказанной едой и молча поставил поднос перед отцом. Андрей-старший взял стакан с кофе, а всё остальное, видимо, предназначалось младшему. Я внезапно рассмеялся.

— Представляешь, ровно в тот момент, как ты подошёл, я думал, как хорошо, что мои предки меня тут не запалят. Хоть поем спокойно. А тут ты! Я думал, меня инфаркт хватит.

— О-о, я их хорошо помню, они бы свернули лица куриными жопками и сказали, что ты опустился, причём на самое дно. Даже ниже дна, — Андрей заулыбался и мгновенно помолодел лет на десять.

— Днее некуда, — я продолжал ржать.

— Слушай, кажется, наш рейс объявляют, погоди… — Он порылся в сумке и вытащил визитную карточку. — Не пропадай, хорошо? Звони, если в Питере будешь.

Я похлопал себя по карманам. Доктор Джекилл или мистер Хайд? Андрей-младший быстро дожёвывал свой гамбургер, облизывая вымазанные кетчупом пальцы. Андрей-старший посмотрел на него и, не сказав ни слова, протянул сыну салфетку. Может, он и не идеальный отец. Но его сын явно счастливее меня. Похоже, доверять ему всё ещё можно.

Значит, мистер Хайд.

Я выловил картонный прямоугольник, и положил перед ним. Господи, мы выглядели как два надутых идиота на презентации, чинно обмениваясь визитными карточками, будто не сидели когда-то за соседними партами. Да если бы только это. Ведь это же с ним мы периодически решали синхронно проигнорировать скучный урок, с ним курили одну на двоих сигарету, прячась за гаражами, и именно у него дома я пытался протрезветь после ураганной вечеринки в десятом классе, чтобы мои родители хоть и поняли, что мы выпили, но никогда не узнали, сколько именно.

— Я, Андрюха, всё ещё предельно бесполезный друг, учти.

— Что-то ты с возрастом стал, как твой батя, рассуждать. Польза друзей не заключается в их рабочем месте. Только в них самих. Ты доел? — он обернулся к сыну.

Тот кивнул. Андрей встал и протянул мне руку.

— Рад был тебя увидеть, Кирилл. Соскучился по вам всем страшно.

— Я думал, ты на нас в обиде.

— Нет, я не в обиде. Просто навязываться не люблю. Передавай парням привет, если увидитесь. Так, Андрюха, напоминаю, что самолёт может улететь без нас, — и его сын, так и не сказав ни слова, сполз со стула и начал натягивать на плечи свой яркий рюкзачок. — Пока, Кирилл. Звони.

Я проводил их взглядом и только тут вспомнил про его визитную карточку. Андрей Никитин, агент по недвижимости. Вот так просто. А поступал на физтех.

Посмотри на себя, придурок, подумал я, резко вспыхнув от злости. После него останется сын, которого он вырастит счастливым человеком. А после тебя только некролог. И это если повезёт.

Я отодвинул от себя остатки остывшей картошки и пошёл к выходу, ждать такси.

Пару дней я просто отсыпался и пытался выйти из режима зомби, существуя по маршруту кровать-туалет-холодильник, пока в доме не закончились и без того скудные запасы еды. На звонки не отвечал, да особо никто и не звонил — для всех я был ещё в Италии. Обшарив все полки и поняв, что совсем ничего не осталось, я привёл себя в порядок и вышел на улицу. Еду я, конечно, мог и заказать, но за два дня всё-таки убедил себя, что бессмысленно страдать по тому, что нельзя исправить, и пора уже закатывать себя обратно в колею, для начала хотя бы выйдя за порог.

Ещё через два дня я первый раз открыл дверь на звонок — на пороге стояла Вика. Румяная, загорелая. Прекрасная, словно богиня, одетая с иголочки и в очередной раз сменившая парфюм. Что-то восточное, не слишком ходовое.

Я отступил, давая ей пройти внутрь.

— Извини меня, Кирилл. Не знаю, что на меня нашло. Реально клапан сорвало.

Я молчал. В принципе, это был хороший шанс вернуться на привычную дорожку, которая меня полностью устраивала. Надо было только принять этот шанс.

— Я ждала тебя в аэропорту Бергамо. Но ты не явился на рейс, поэтому… вот. Давай забудем эту фигню. Вернём всё, как было.

Почему я молчу? Почему я сейчас думаю только о том, что проиграл спор? Почему я про него вообще вспомнил, про этот случайный спор по пьянке со странной незнакомкой? Вика тем временем подошла и обняла меня, прижавшись всем телом, и я чувствовал её теплые изгибы под тонким летним платьем.

Возможно, ей от меня были нужны не только улётные каникулы на озере Комо и воскресные бранчи в модных московских кафе. Её упорства они никак не стоили. Да и весь я не стоил. Но почему бы не попробовать? По-нормальному, хоть раз в жизни?

— Я соскучилась.

Я чуть наклонился и поцеловал её. Может быть, это могло стряхнуть с меня дурацкое наваждение, заполнить брешь, что проделала в мне та, другая, с синими глазами, отливающими бирюзой, пахнущая морем и цитрусами? Может быть, здесь у меня могло ещё всё получиться?

Вика ответила мне, горячо, так горячо, так отчаянно, что я решился.

И почти сразу пожалел.

Лаская её тугую грудь, я помнил ту, слепленную под мою ладонь, которую я даже ни разу не видел обнажённой. Слушая её шепот, я слышал хрипловатый обертон. Скользя руками по её ягодицам, я помнил, как скользил ладонью по прохладной от вечернего бриза коже другого бедра, ощущая под ней рельеф крепких мышц и мечтая стянуть с этих бёдер бельё так же, как сдирал сейчас с Вики невесомые кружевные лоскуты. Зарываясь лицом в её волосы, я помнил те, другого цвета.

А вместе с “О, да” я рефреном слышал “Пожалуйста, хватит”.

И словно, чтобы добить меня окончательно, через открытое окно с соседней улицы донеслось слабое эхо дребезжащего трамвая.

Лёжа с Викой головами на одной подушке, я заливался глубочайшим стыдом и тут же совершенно ясно осознал, что нашим отношениям осталось всего несколько часов. Два месяца они не протянут. Если она снова навешает мне оплеух — так тому и быть.

Я заслужил.