Глава 3

Без трёх минут четыре я, проспавшийся, гладко выбритый, и одетый щеголевато даже по моим собственным меркам, вышел из такси у отеля, где жила Нина, попросив водителя подождать. В моём кармане болтался подобранный заранее камешек, на случай, если она не услышит меня сразу. Но ровно в шестнадцать ноль-ноль она вышла из дверей.

— Ваши подруги не определились с планами? Я рад, честно.

— Дина занята, а планы Лизы в самом деле поменялись.

— Похмелье?

— Оно самое.

— Всё, как у меня вчера. Я смотрю, у нас с вашей Лизой много общего. Ещё немного, и я попрошу у неё телефончик.

Я вернулся к такси и распахнул перед Ниной заднюю дверь.

— Прошу, синьора.

Она села в машину так изящно, словно полжизни ездила исключительно с водителем. То ли в культурной столице даже вагоновожатые в самом деле могут из депо отправиться прямо на светский приём, то ли она покривила душой насчёт своего рода занятий. Но поймать её на вранье я всё равно не мог, да и не собирался, если честно.

Проходя с группой по виноградникам и вполуха слушая болтовню экскурсовода, я постоянно ловил себя на мысли, что собирался делать это совершенно с другой женщиной, держа руку на её талии и тайком прижимая к себе покрепче в обещании вечерних постельных игр. Вместо этого я почтительно следовал за истинной леди, иногда, в качестве исключения, позволявшей взять её под локоток.

Нина оделась очень просто — в просторное летнее платье-рубашку до колена, перехваченное на талии тонким поясом, но её осанка, посадка головы и манеры были, как в лучших домах. Она не путала бокалы, на дегустации смаковала вино мелкими глотками, предварительно оценив букет, и не допивала до конца — отличая дегустацию от визита в кабак.

Это был очень разительный контраст с той рокстар, которую я вчера провожал до отеля. Пару раз она вполголоса просила меня уточнить что-то, склоняясь к моему уху, и я оказывался в облаке её духов, среди ароматов моря и цитрусов. Я знал, что это за духи, даже однажды покупал их для одной из своих подружек, и продолжал сомневаться насчёт трамвая — духи были дорогими, а чтобы их купить, мне пришлось побегать даже по Москве.

Их аромат словно пропитал меня насквозь: он преследовал меня сквозь пряно-грушевый букет понравившегося мне вина, состоявшего словно из сгущённого солнечного света, сквозь острый запах только что скошенной лужайки вокруг винокурни и даже тяжёлый дух десятка дубовых бочек в холодном сводчатом подвале не мог перешибить его полностью. Я, словно собака, безошибочно угадывал, где моя спутница, просто держа нос по ветру. И больше всего меня удивляло, что ни хозяева, ни остальные гости его словно не чуяли — слишком уж спокойно они вели себя пусть и при незначительном, но нарушении этикета.

Когда нам предложили приобрести с собой что-то из ассортимента винодельни, Нина, не задумываясь, снова склонилась к моему уху и попросила перевести продавцу, что ей нужно. Я одобрительно кивнул, тут же выполнив её просьбу — я и сам выбрал пару таких же бутылок со сгущённым солнцем, и когда она потянулась к терминалу кредиткой, накрыл её руку своей ладонью и оплатил её покупку. Она покраснела, но промолчала.

— Это сувенир, Нина. На память. Я люблю, когда обо мне остаются приятные воспоминания, и не вижу причины менять свои привычки.

Выпитое мной вино улеглось на старые дрожжи и, вместо того, чтобы развеселить, опьянило немного сильнее, чем я бы хотел. По крайней мере, я впал в странное состояние, в котором не находился, наверное, с того самого послешкольного лета — я окончательно и бесповоротно был в восторге от всего, что окружало меня, и старался впитать как можно больше этого счастья всей поверхностью своего тела. Шагая по отсыпанной белыми камешками дорожке сквозь виноградник к парковке, я физически ощущал ласку закатного солнца на моей коже, запах горячей земли, ветер, поднимавший с дорожки мелкую белёсую пыль и моментально заметающий отпечатки моих туфель. Словно меня тут никогда и не было.

Я смотрел, как порывы набегающего воздуха играют с белым платьем идущей впереди меня Нины, временами придавая такую определённость скрытому под ним телу, что я, смущаясь, чувствовал себя вечным купринским героем, до того, что, сжимая кисть в кулак, ощущал на фаланге пальца оттиск “Всё пройдёт”.

А парадокс заключался в том, что я не хотел, чтобы сегодняшний день проходил, ни сегодня, ни когда-либо вообще. Я хотел застрять здесь навечно, наблюдая за нахальным ветром, которому было позволено гораздо больше, чем мне. Я чертовски завидовал этому ветру, я завидовал закату, обнявшему и позолотившему острые плечи под тонкой белой тканью и заставившему меня вспомнить одну клавишную партию, которую я до сих пор искренне считал непревзойдённой вершиной в отечественной музыке. Мне хотелось уйти за звучащей в голове мелодией, пойти дальше по ступенькам привязанного к ней текста в набегающие на берег волны, утопив ступни в горячем белом песке, и выдумать нам с Ниной новые имена и биографии, без груза прошлого, отменяющие правила, условности и некоторые законы физики. Но проклятая парковка была совсем недалеко, и там уже ждал нас успевший заскучать таксист.

Вернулись мы, когда в городке окончательно стемнело. Я подхватил на плечо холщовый шоппер с покупками — довольно тяжёлый, и мы с Ниной подошли к дверям её отеля.

— У вас тут есть лобби, Нина? Жутко хочется пить. Ни глотка воды не дали, а вина, я по правде сказать, напился уже достаточно.

— Лобби нет, но можем зайти ко мне в номер, стакан воды я вам налью.

По узкой скрипучей лестнице мы поднялись на второй этаж и свернули в коридор, экономно освещённый лишь парой тусклых лампочек. Пока Нина рылась в сумочке в поисках ключа, я смотрел на её затылок со спускающимся на него сиреневым локоном и поймал себя на мысли, что хочу узнать, какой он на ощупь.

Если честно — я хотел этого ещё вчера.

Поэтому, когда она открыла дверь под номером шестнадцать и повернулась ко мне, чтобы что-то сказать, я положил одну руку ей на бедро, а вторую на затылок и поймал её губы своими.

Она не влепила мне пощёчину и не стала вырываться из моих рук. Губы её, мягкие и податливые, смаковали мои так же, как солнечное вино несколько часов назад — аккуратно и с любопытством. Я торопливо спустил с плеча мешающую мне сумку и поставил её на пол. И обхватил Нину ещё крепче. А потом вспомнил, что мы так и стоим в коридоре, толкнул дверь и мы с ней ввалились в номер.

Её сумочка съехала с плеча, глухо стукнулась об пол, и по полу из неё что-то покатилось. Я захлопнул дверь и прижал Нину к ней спиной, не прекращая её целовать. Голову занесло плотным туманом, сузившим поле зрения только до женщины в моих руках, и меня затопило таким жгучим желанием, что я сразу опустил руку ей на грудь, так ловко лёгшую в ладонь, словно её специально лепили под меня. Под её платьем не оказалось белья, и от её кожи мою ладонь отделял только тонкий белый хлопок. Вторая ладонь уже скользила вверх по гладкой коже её бедра, обнажая ноги полностью.

Я с наслаждением слушал, как её дыхание становится тяжёлым и шумным, и понимал, что она тоже этого хочет. Я ласкал её так же, как и остальных, дожидаясь первого лёгкого стона и фразы, означающей “возьми меня”. Формулировка могла быть какой угодно, но её произносили все — потому что я умел быть очень ласковым.

Стон я услышал, но нужной фразы не последовало, а без неё я не играю — я пока ещё хороший мальчик. Придётся переходить к читерским приёмам, решил я, и моя ладонь скользнула за резинку её трусиков, намереваясь освободить её тело от этого предмета. Узкая грудная клетка, стиснутая с двух сторон деревянным полотном и моим горячим телом, колыхнулась, схватив воздух, и я успокоился — сейчас она это скажет.

— Остановись, пожалуйста. Хватит.

Это было хуже любой пощёчины.

— Почему?

— Потому что мне сорок три года и я не встречаюсь с парнями младше себя.

Моя рука никак не могла перестать ласкать её.

— Я младше всего на десять… ладно, на одиннадцать лет, — математика мне и в школе плохо давалась, невпопад подумал я. — И я не предлагаю тебе встречаться.

— Не цепляйся к словам, ты меня понял.

— Ты ведь тоже этого хочешь.

— Ещё раз — мне сорок три года и я разделяю понятия хочу и нужно. Нам обоим сейчас это не нужно.

— Подумай ещё раз. Ты даже не догадываешься, чего себя лишаешь.

Конечно же, она догадывалась. Наши бёдра были так крепко прижаты друг к другу, что женщина её возраста легко могла оценить размер и крепость предложения. Оно было вполне адекватно рынку и среди ровесников Нины аналоги требовалось ещё поискать.

— Ты понимаешь слово “нет”?

Я с трудом оторвал ладони от её тела и отступил на шаг. В зеркале за её спиной я выглядел сейчас, как преступник из американских боевиков, поднявший руки перед нацелившими на него стволы полицейскими.

— Да, понимаю. Извини.

Она проскользнула мимо меня куда-то вглубь номера. А меня отчего-то перестали держать ноги, и я сполз спиной по двери, усевшись на корточки и закрыв лицо руками.

Я не чувствовал себя униженным: в отказе нет ничего унизительного, даже в такой форме, в какой мне отказала Нина. Но я будто снова вернулся в прыщавую юность, в тот день, когда одноклассница отказалась пойти со мной в кино. Я не понимал причины, но понимал, что объяснять мне никто ничего не собирается.

Отняв ладони от лица, я увидел перед собой руку Нины, протягивающую мне стакан с водой. Больше всего мне хотелось сейчас схватить его и запустить в стену, наблюдая, как по номеру разлетается во все стороны стеклянное крошево вперемешку с каплями воды, но я взял стакан, выпил воду и протянул его обратно. А потом поднялся на ноги и вышел из номера, закрыв за собой дверь.

В коридоре мой опущенный взгляд тут же наткнулся на подпирающую стену сумку с вином. Я выловил оттуда одну бутылку и поставил у её двери — если захочет, заберёт. И, не оглядываясь, пошёл к лестнице.

На улице я поднял взгляд на её окно — свет в номере так и не горел. Я достал из кармана телефон и посмотрел на время — ещё не всё закрыто.

Ответ — нет.

Из всего комплекта описанного классиками альтернативного рока облома мне не хватало только текилы в желудке. И я отправился к Пьетро.

Утро, как и полагалось, ударило меня наотмашь. Пожалуй, я покривил душой, когда сказал Нине, что я не алкаш.

Ещё какой алкаш.

Не просыхаю третий день подряд, а похмелье становится для меня привычным делом.

Даже не пытаясь открыть глаза, я перевернулся на спину. Окей, вчера я хотя бы разделся. Хорошо. Как закрывался бар, я не помню. Это хуже. Как дошёл до отеля — тоже.

Что ж. Раз. Два. Три. Открываем глаза. Свет полоснул по мне, но я удержался и не закрыл их. Так. В постели я один. Неплохо. В своей — отлично.

Взгляд выхватил сумку с вином у кровати, среди брошенной мной комом одежды, а память услужливо подбросила картинку — Пьетро, догоняющий меня в десяти метрах от бара и вешающий её мне на плечо. Сумка сухая — стало быть, я даже ничего не разбил. Было бы жаль. С этой точки зрения всё тоже вроде бы хорошо — я в своём номере, с полным комплектом имущества и живой.

Про здоровье я подумаю чуть позже. Когда хоть немного отпустит.

Неплохо также, что мои родители всё ещё за четыре тысячи километров, и они не увидят меня голым, помятым и опухшим с перепоя, а то это совершенно точно входит в понятие “позорить семью”, можно даже не уточнять. Они привыкли видеть во мне хорошего книжного мальчика, которого они растили, как сортовую садовую яблоньку, загибая ветви так, чтобы смотрелось прилично, и загибая иногда очень жёсткими способами.

Я ведь доучился там, где они хотели, и стал тем, кем они хотели — специалистом по европейской литературе восемнадцатого века, а потом защитил диссертацию, стал рецензентом в модном издательстве и критиком. Связи моих родителей пригодились и тут. Опутав меня по рукам и ногам коконом сытой и спокойной жизни.

Невыносимой жизни. От которой я и лечился регулярной выпивкой и мимолётными, не оставляющими в душе даже осадка, романами. Быстрые и везде доступные удовольствия, как фастфуд.

Одно время я читал публичные лекции — меня, молодого, конвенционально симпатичного и не лезущего за словом в карман, приглашали спикером в несколько научпоп-проектов, и сотрудничеством с ними я остался очень доволен, но вот папенька и маменька всё это время без остановки клевали мне мозг насчёт того, что негоже метать бисер перед свиньями, то есть, перевожу, рассказывать о великой классической литературе быдлу. И в какой-то момент удовольствие от этой работы пропало. Из каждого электронного письма с предложением выступить словно сочился между строк ядовитый комментарий моих родителей. Так и не добился я всероссийской славы.

В семье не было проблем с деньгами — меня по возвращении из Великобритании сразу отселили в отдельную квартиру, небольшую, но, само собой, в приличном месте. Я, как бы между прочим, сообщил родителям, что хотел бы иметь и своё дело, вроде как для души. Тогда они добавили мне к накопленной с гонораров сумме, и мне удалось открыть книжную лавочку рядом с домом, для таких же лицемерных образованных ублюдков, как я и мои родители. Лавочка была модная, торговала дорогими изданиями, альбомами по искусству, новинками на языке оригинала, ещё не изданными в России — деньги она приносила, пусть и небольшие. А дверь в дверь с ней соседствовал магазинчик с виниловыми пластинками, откуда всё время, что он был открыт, доносились гитарные запилы, а в витрине висел винтажный плакат Sex Pistols. Родители каждый раз вздыхали, что не могли даже подумать, как в таком приличном месте может обосноваться такая клоака.

Я улыбался и говорил, что очень этим возмущён.

Только вот магазинчик этот тоже принадлежал мне.

Там было всё, чего я однажды лишился. Винил, диски, журналы, вещи с автографами, которые я выкапывал на заграничных и не только барахолках. Редкий мерч. Посетители книжной лавки ни за что бы не догадались, глядя на меня, стоящего перед двумя дверьми на тротуаре в твидовом пиджаке, что я снова веду двойную жизнь, и уже несколько лет.

Даже если бы мои родители увидели меня выходящим из дверей этого вертепа, у меня и на этот счёт уже была заготовлена легенда — сказал бы, что ходил ругаться с управляющим насчёт шума, да и всё. Крона деревца разрослась, и в ней появились новые ветви, до которых моим родителям было уже не дотянуться.

Только поэтому я ещё не спился окончательно. Иметь тёмную сторону и за столько лет даже краешком её не засветить — это требовало почти всего моего свободного времени, которое я в противном случае потратил бы на пьянку и бесполезные сожаления о прошлом.

А вместо этого я виртуозно играл со своим привычным миром в прятки, и эта игра была гораздо интереснее всего остального, что происходило в моей жизни, безопасной, как пастеризованное молоко, и такой же скучной.