— У вас ко всему ещё и старомодное воспитание, Кирилл. Для вас все дамы тридцать пять плюс — неликвид. Да, вы будете целовать им руки, подавать пальто и придерживать дверь, но у вас даже мысли не возникнет заняться с ними любовью. Это не ваша вина, и даже не вина ваших родителей — у нас всё общество такое. Мы все в этом рассоле маринуемся с детства: у вас, да и у меня тоже, если честно, было очень немного шансов посмотреть на этот вопрос с другого ракурса. А эти парни в зале по-другому смотрят и по-другому относятся. Если один из них утром проснётся с Диной, я за них обоих порадуюсь. Она красивая, свободная женщина с нормально развитым либидо. Ей совсем ещё не пора заворачиваться в простынку и ползти в умиральную яму, только потому, что в свои сорок два она, по мнению соотечественников, старуха.

— Но я так никогда… — я осёкся. Именно так я до этого дня и думал.

В моей крови всё ещё бурлили граппа и адреналин, но это не должно было мешать мне соображать. Нина завуалированно назвала меня эйджистом, и такой упрёк, брошенный человеку, который пока ничем себя не проявил, в самом деле тянул на повод для обиды. Если бы это было неправдой. Но…

Я быстро провел ретроспективу — ни одна из моих женщин не была старше двадцати пяти лет, остальные даже не попадали в моё поле зрения, и внезапно я осознал, почему это стало в последнее время так меня напрягать. Я становился старше, моё тело и моя голова зрели, а мои женщины — нет. Мой отец, интрижки которого не были для меня секретом лет с двадцати, тоже держал потолок возраста своих… подружек в районе тридцати. Опущу тот момент, что моя мать, скорее всего, тоже была в курсе, но вот устраивало ли её это? Мой школьный приятель Андрей, довольно рано женившийся на женщине на три, мать его, года старше себя, был заклеймён подкаблучником и практически геронтофилом, собственно, поэтому он стал бывшим приятелем — наша компания просто вытравила его за свои пределы, а парень он был неплохой и настоящий друг. Я вполне мог назвать его другом.

Кровь с граппой бросилась мне в лицо.

— Эй, Кирилл, вы всё ещё в порядке? — Нина помахала у меня перед носом рукой и заставила очнуться. — Вы весь красный.

— Я в порядке.

— Хотите присесть? Я выкурю ещё сигарету.

— Сверните и мне, пожалуйста.

Мой отец за это снова пообещал бы лишить меня наследства. Но до него примерно четыре тысячи километров и на таком расстоянии он не учует.

Я плюхнулся на холодную мраморную скамью, которой, судя по её виду, было лет пятьсот и больше всего она напоминала театральную декорацию, а не элемент благоустройства.

— А в чём же секрет, Нина? Неужели просто разница менталитетов? — я снова смотрел на кончик её языка, скользящий по папиросной бумаге.

— На этот счёт есть разные точки зрения.

Она протянула мне самокрутку и чиркнула спичкой. Я наклонился к её ладоням, защищающим маленький огонёк.

— Мне интересна конкретно ваша.

— Ну, моя версия заключается в том, что у нас занимаются любовью в первую очередь с телом, а тут — со всей женщиной целиком. С её мыслями, привычками, характером, ценностями, не расчленяя эти вещи и тело. Ох, извините за термин, но я из Питера, только понять и простить, — засмеялась она. — Вы можете придумать свою гипотезу, она будет ничем не хуже моей.

Я сидел и курил, еле сдерживая кашель — табак был крепкий, я от такого отвык.

— А можно я у вас обидное спрошу?

— Можно. Если будет очень обидное, я стукну вас по голове и спрячу тело в кустах. Камер тут нет, свидетелей тоже, искать вас некому.

Понять и простить, ну да, ну да. Я сделал вид, что пропустил её шуточку мимо ушей.

— Вот… ваша татуировка. И причёска. Это разве не попытка выглядеть моложе? Примазаться к молодёжи, если угодно.

— Нет. Я это сделала потому, что раньше было нельзя, а теперь стало можно. Я многое по этому принципу делаю. С девчонками пою — тоже. Я ведь им не очень нужна, если так подумать, у них группа и без меня складывается.

— Но я не понял, солируете вы там или на бэк-вокале.

— Вы группу “АукцЫон” знаете или уже не застали?

— Знаю. А причем тут…

— Я в группе вроде Олега Гаркуши. Отвечаю в основном за шоу и лёгкую атмосферу психушки на сцене. Могу совсем не петь, но обычно приходится, хоть на бэке. Ну пару песен под настроение могу сольно. Мы ж этим не зарабатываем. Мы и не выступаем почти — сегодня вам просто повезло, что Дина выпила лишнего и поспорила в баре с одним перспективным красавчиком.

— Кажется, я вам начинаю завидовать. Живёте в своё удовольствие.

— Ну, работать всё-таки приходится. Слушайте, может, мы тут разойдёмся? Мне недалеко, а вы какой-то ушибленный. Граппа вам на пользу не пошла.

— Нет, Нина. Я вам обещал.

— Тогда докуривайте и пойдём, иначе я усну прямо на этой скамейке.

За пять минут мы дошли до дверей её отеля. Как это ни странно — молча. Отель, действительно, был не бог весть что, но тёмные личности вокруг в самом деле не шныряли. Я мог быть за неё спокоен.

Но внезапно я понял, что… не наговорился.

— У вас есть планы на завтра?

— Спать до полудня, потом вкусно есть, потом ещё не решила. От девчонок зависит.

— Вы не хотели бы… Тут совсем недалеко есть винодельня, туда можно с экскурсией. Я сегодня… то есть уже вчера не попал, планы поменялись, а очень хотел. Боюсь, мне одному будет скучно.

— Предложение интересное. Вы вроде бы не маньяк.

— Приходилось видеть? — моя бровь почти без моего участия поползла вверх.

— Имела честь, пару раз, — ответила Нина и пожала плечами. — Ничего особенного.

— А интересно живут у вас в Питере… Покажите, где ваше окно.

— На втором этаже, второе справа. Зелёные занавески.

— Я буду стоять тут в четыре часа дня. Покричу вам в окошко, если вы будете там, поедем вместе, если нет — поеду один.

— Идёт. До свиданья?

— Да, до свиданья.

Она пожала мне руку и исчезла в дверях. А я ещё немного пошлялся по мостовым сказочного ночного городка, мимо хаотично налепленных среди скал, словно гнёзда ласточек, вилл, увитых по самые крыши зеленью и цветами, чувствуя себя героем Шекспира. Не Ромео, конечно, но Меркуцио — вполне.

Чёрт побери, думал я, а это место и в самом деле располагало к серенадам — я лично уже был готов стоять под балконом и распевать что-нибудь нежное и манящее, плавясь от любовного томления.

Если бы было кому, конечно. Романтическая линия в моей пьесе, увы, закончилась.

Вернувшись, наконец, в свой номер, я снова развалился поперёк кровати прямо в одежде. Сна опять не было ни в одном глазу, несмотря на уже очень поздний час и потихоньку отпускающую меня пьяную одурь.

Как она сказала? Раньше было нельзя, а теперь стало можно. Кто знает, что она имела в виду, но я был в ровно противоположной ситуации. Раньше было можно, а однажды стало нельзя.

Сегодняшний вечер снова приоткрыл заколоченную, как мне казалось, дверь в ту бездну отчаяния, в которой я оказался, когда понял, что моих дисков с музыкой больше нет в моей комнате. Мои родители собрали всё, включая плакаты с The Doors и Led Zeppelin с моих стен. Они даже мои фанатские футболки из шкафа вытащили. Куда они это все дели, я от них так и не узнал, хотя до сих пор помню, как орал этот вопрос в их спокойные лица. В тональности Йена Гиллана, исполняющего Gethsemane, кто бы мог подумать. Я не уверен, что ещё хоть раз в жизни смогу взять эту ноту, но тогда было очень похоже. Потому что мне прищемили нечто более чувствительное, чем яйца.

Моих палочек я тоже не нашёл, разумеется.

Ибо всё это попадало под то самое расплывчатое понятие “позор семьи”.

Мой отец в молодости был очень популярным пианистом, потом, совсем недолго — дирижёром, и даже сейчас, когда он уже сам не выступал, а владел продюсерской компанией, продвигающей на мировую сцену молодых академических музыкантов, рок-н-ролл и, уж тем более, панк-рок за музыку не считал. Мать, бывшая актриса, была с ним заодно. Родители ещё готовы были терпеть меня в качестве будущего джазового музыканта и даже платили за мои занятия с очень хорошим преподавателем, помимо музыкальной школы, но джаз мне был глубоко неинтересен.

Зато я им успешно прикрывался почти три года, последний из которых я фактически играл в группе — мой преподаватель обучал не только джазовых барабанщиков и имел очень широкие знакомства в среде, куда я так хотел попасть. Я не был гением, но ударники в большой цене в начинающих коллективах и свою банду я отыскал очень быстро. Это был просто улётный год, я постоянной практикой прокачал своё мастерство до уровня, с которым уже не стыдно было и на большую сцену. В конце концов, панк-рок в основном требует куража, силы и выносливости, а не знания сотни хитрых приёмов.

Мы начали потихоньку давать концерты. Да, в клубы, где мы играли, приходило человек сто максимум, но я был рад и тому — драйв, который я получал на тех концертах, я до сих пор вряд ли могу с чем-то сравнить. Денег-то мы почти не зарабатывали: еда и выпивка, как метко сказала Нина. Если что-то перепадало, я тратил всё на диски и новые палочки — иногда я умудрялся убить две пары за концерт.

Проблемы начались, когда на наши концерты стало приходить больше, чем сто человек, и большинство из них не были знакомыми парней, с которыми я играл. Но для себя я тогда никаких проблем не видел — поскольку мои родители такого рода музыкой не увлекались, у меня была иллюзия, что я смогу находиться вне их поля зрения до самой мировой славы.

Мне было семнадцать, я только что закончил школу, и ещё я был большим дураком, как выяснилось чуть позже. Мои родители довольно быстро узнали о том, что в Питер “с друзьями” я ездил не для того, чтобы ходить в филармонию, Мариинку и Эрмитаж.

Офигенно, к слову, тогда отыграли. Целых три концерта, я всё время как контуженный ходил от такого счастья. Если бы…

Если бы не драка с поножовщиной, вспыхнувшая в зале во время нашего последнего выступления. Я тогда не особо удивился факту, что в клуб смогли пронести нож: в те времена шмон на входе проводился охраной довольно формально, проносили и не такое. В свалке досталось и нам — нашему вокалисту основательно расквасили нос, и даже я, никогда в жизни не лезший в драку, заработал случайный фингал в общей кутерьме, пытаясь вместе с басистом спасти от толпы его гитару под оглушающий женский визг.

Приехавшая полиция разбираться на месте не стала, и мы всей группой оказались в отделении вместе с бузотёрами и сочувствующими. Там-то и выяснилось, что я несовершеннолетний. До восемнадцатого дня рождения мне оставалось ещё четыре месяца и, разумеется, несмотря на все мои мольбы и уговоры, меня сдали на руки родителям. Да ещё питерская пресса тогда здорово по нам потопталась. На такую славу парни совсем не рассчитывали.

До сих пор не могу забыть взгляд отца, под которым меня спустя двое суток вытаскивали из обезьянника, словно рыбку из общего аквариума в зоомагазине, на которую указал пальцем покупатель. Именно взгляд — отец до самого дома так и не сказал мне ни единого слова. Я почти физически ощущал, как сначала он ощупал моё лицо, задержавшись на фонаре под моим глазом, потом, будто оставляя на моей шее длинную царапину, спустился на заляпанный кровью воротник моей футболки. Кровь была не моя — в тесноте обезьянника наш вокалист просто не нашёл иного знакомого ему плеча, чтобы уткнуться туда разбитым лицом и высказать свои сожаления по поводу произошедшего, используя из печатных слов только предлоги. Но взгляд отца вернулся к моим глазам, а потом просто отвернулся, и я понял, что мне предлагается следовать за отцом на волю.

Я последовал. Куда мне было деваться.

По возвращении домой я и обнаружил почти пустую комнату. Меня поставили перед фактом, что учиться я теперь буду за границей. Из университета, куда я поступил на тот момент, мои документы уже успели забрать. Папенька и маменька подняли все свои связи, чтобы извлечь меня из неподобающей среды развратников и наркоманов.

Не то, чтобы они совсем были неправы — кое-чем и ребята баловались, да и я успел попробовать, но эффекта я совсем не понял. От хорошо исполненной партии меня штырило гораздо сильнее, и вся наркота просвистела мимо меня, практически не зацепив.

Я пробовал было возмутиться, сославшись на то, что я, вообще-то, почти совершеннолетний. Отец только рассмеялся.

Меня отправили в Англию, в практически закрытое заведение, где за каждым моим шагом вёлся полнейший контроль, не оставляя мне ни единого шанса стать плохим мальчиком.

Я по сей день считал этот вечно выстуженный старинный замок на побережье, где мне пришлось прожить четыре года, филиалом ада. В Англии мне было чертовски плохо. Меня там раздражало всё — от погоды, отвратительной еды и необходимости строго одеваться до соседа по комнате, белобрысого отпрыска какого-то занюханного пэра, смотревшего на сына русского нувориша, как на унтерменша, но при этом не гнушавшегося стучать на меня, если и не напрямую моему отцу, то тем, кто приставлен был за мной приглядывать. За небольшую плату. В последний год он, правда, съехал в частное жильё и со мной не разговаривал. Аккурат с тех пор, как на одной из вечеринок обнаружил меня в одном из укромных уголков со спущенными штанами между ног у его подружки, которой недвусмысленно нравилось то, что я с ней делал. У девчонки-то родословная тоже была, как у породистого пуделя, но вот взгляды гораздо шире — трахалась она не с родословной.

Но это было так, из чистой вредности. Большую часть времени в этом чёртовом колледже я чувствовал себя отчаянно одиноким, вытащенным из воды на сушу и вынужденным как-то выживать в откровенно враждебной мне среде. Дворняжкой на графской псарне. Чтобы не сойти там с ума, я бесконечно зубрил итальянский язык и зачёркивал в календаре дни до возвращения в Россию. А на последнем курсе, доучиваясь в магистратуре и не ставя родителей в известность, подал документы в аспирантуру одного из московских ВУЗов, чтобы иметь железный аргумент для возвращения. Перспективу дальнейшей жизни среди пэрских отпрысков я для себя не рассматривал.

Группа моя нашла нового ударника, пусть и не сразу, заработала себе имя и какую-никакую популярность — первое время я без конца гуглил всё, что было с ними связано. Когда это стало выходить за рамки нормального и сказалось на успеваемости, университетский психолог после вдумчивой беседы, половину которой я рыдал в три ручья, отправил меня с записочкой к своему коллеге-терапевту, чтобы тот выдал мне таблетки, и напомнил, что в прошлое возврата нет. И лишь с его помощью я потихоньку отпустил от себя тот сумасшедший год со своей сумасшедшей бандой и дожил до получения диплома.

Сейчас группа вроде бы распалась — пусть я точно не знал, но активной концертной деятельности парни больше не вели. А вот несколько альбомов записать успели. Я один раз даже слышал их песню по радио, когда ехал в такси из аэропорта. Ударную партию из неё я могу повторить до сих пор, хотя прошло пятнадцать лет.

Я закрыл глаза и представил, как отстукиваю этот ритм. Так и уснул.