Часть II. «Пышная Роза»

1

сентябрь 2002

Перед мостом развесёлый удалой водитель вдруг резко снизил скорость и в город они въехали медленно, почти торжественно, без изматывающих всю дорогу дребезжащих звуков. Только гравий похрустывал под колёсами.

Все вдруг резко затихли, даже радио замолкло.

Из салона машины Ляля вылезала последней, и увиденное заставило замереть на ступеньке. Вся их компания ошарашенно оглядывалась, силясь осознать － неужели реален окружающий площадь мир? Слишком резкий переход от солнца и бесшабашной загородной поездки к мрачности покрытых густой зеленью руин.

С площади, укрытой щебнем и мхом, водитель Еснат, исполненный собственной значимости, повёл потрясённых студентов по одной из стекающих по склону улиц, только на ней просматривалось ещё подобие асфальта. Ляля медленно плелась следом. Шли молча. Дышали слегка прерывисто, будто боялись впустить в себя этот совсем не горный, а тяжёлый, густой «зелёный» воздух. Первые несколько метров все опасливо косились на пышущие природной силой, заполонившие пространство розовые и голубые кусты гортензий, страшась дотронуться до неправдоподобно огромных соцветий.

Но вскоре, освоившись, девчонки полезли по склонам, выбирая выгодное место для фото. Димуля, дурачился, изображая крутого фотографа, раздавал команды как встать. Изредка косился на стоявшую рядом Лялю, но не обращался и не подходил. Обиделся. Еснат, устроившись на корточках возле разрушенной балюстрады, подтянул к себе огромный цветок и с явным наслаждением вдыхал его запах.

Ляля не удержалась, склонилась над ближайшим бледно-голубым цветком и у неё тут же закружилась голова от аромата. Она присела на отвалившийся кусок лестницы, прикрыла глаза. Если абстрагироваться от Димулиных выкриков, то в городе царит тишина. Не мёртвая. Птицы не щебечут, но слышен мягкий шорох листьев и скрип щебня, как-будто за спиной приближается кто-то…Лёгкий ветерок слегка коснулся спины и затылка.

Ляля открыла глаза и обернулась. Встала, чтобы рассмотреть получше. К невысокому, в три этажа, когда-то очень эффектному дому, вела довольно пологая, в несколько пролётов, лестница. Ступени и всё пространство перед домом устилал густой сочный зелёный мох. Посаженные много лет назад пальмы совсем не закрывали остатки барельефов на фасаде и чудом уцелевшие маленькие изящные балкончики. Высокие арочные окна первого этажа завлекали подойти и заглянуть －как там внутри?

Ляля не спеша поднялась по лестнице, наслаждаясь тем как мох мягко охватывает ступни в тонких открытых сандалиях, нежно и прохладно.

С любопытством, безо всякой опаски, девушка заглянула под арочное окно в маленький зал. Скорее всего, здесь когда-то был магазин. Серые стены, пол усыпан обломками потолка, на противоположной стене висящая на одной петле продырявленная в нескольких местах дверь едва прикрывала узкий проход вглубь здания. Ничего интересного. Перелезать ради этого через грязные завалы нет смысла.

Поправив рюкзак поудобнее, девушка пошла вдоль дома по выщербленной мозаичной плитке широкой террасы,устроенной наподобие второго яруса параллельно улице, на которой они начали свою экскурсию. Терраса полностью отделялась от улицы густой зеленью.

Забыв обо всем на свете, Ляля разглядывала дома, пока не добралась до площадки, обрывающейся лестницей более крутой, чем та, по которой она поднималась, но значительно лучше сохранившейся и со ступенями свободными от мха. Отсюда открывался чудесный вид на спускающуюся к реке часть города, на улицы, расходящиеся от площади, на дорогу к мосту, на горы.

Это был очень красивый город. Даже теперь, полностью истерзанный и брошенный. У Ляли сжалось сердце от негодования и жалости. Как так можно было поступить с этим местом? Зачем? За что? И почему его никто не восстанавливает?

Вспомнилось, как однажды увидела на волгоградском рынке женщину. Даже ей, малолетке, было понятно, что эта, продающая всякую мелочёвку, закутанная в какое-то тряпьё, торговка, необыкновенно красива. Линялой цветастой шалью женщина пыталась скрыть синяки и ссадины на руках и лице, а Ляля, затаив дыхание, любовалась её нежным профилем и изящными движениями тонких пальцев, когда та легко притрагивалась к товару… Этот город очень напоминал ту измученную женщину. Безупречная красота, самим своим существованием провоцирующая в уродах стремление издеваться и уничтожать…

Облокотившись на парапет, Ляля наблюдала как продвигается по улице её компания. Впереди скакал водитель, размахивая руками. Видимо рассказывал нечто захватывающее, девчонки крутили головами по сторонам. Прилично отстав от них, плёлся Димуля, подъём по разбитой улице ему давался нелегко.

Из-за угла дома напротив вышла закутанная в чёрную одежду невысокая женщина, прикрыв глаза рукой, тоже наблюдала за экскурсантами.

Ляля вытерла слёзы и начала спускаться. На нижнем пролёте лестницы не удержалась и, рискуя упасть, пропрыгала на одной ноге последние ступеньки, распевая «раз ступенька, два ступеньки, будет ле-сен-ка!». На последних словах, слишком радостных и громких для этого места, она попала в объятия той самой женщине, наблюдавшей за ребятами.

Крепко прижав к себе девушку и уткнувшись лицом чуть выше живота, она глухо запричитала:

－ Кара! Карочка! Ты живая! Господи, мы думали нет тебя! Карочка! Как же ты! Откуда?!

Лялина футболка постепенно становилась мокрой, но она не могла отстранить от себя рыдающую женщину. Только и сама, крепко прижав её к себе, шептала «Пышная Роза! Пышная Роза!».

Спустя некоторое время, когда слёзы иссякли и первое потрясение прошло, они, не разжимая объятий, направились к дому напротив. Его внешние стены казались такими же израненными, как во всех остальных домах, но перекрытия первого этажа сохранились, позволяя устроить жильё .

Рядом с крепкой деревянной дверью, покачиваясь с пятки на носок, стоял мужчина. Очень худой, с иссохшим серым лицом. Несмотря на довольно опрятную одежду, вид у него был пугающий. Отрешённо разглядывая что-то у себя под ногами, он непрестанно бубнил то понижая, то повышая голос. От первого громкого возгласа Ляля испуганно шарахнулась в сторону, но Роза её удержала.

－ Не бойся детка, это Давид, он безобидный! Голова просто отключилась от горя. Ты не бойся, он не тронет. Стоит так в тенёчке до вечера, да говорит…Не мешает никому, если привыкнуть.

－ Он ругается?

－ Нет, что ты! Когда горюют － не ругаются. Кажется из Писания что-то, я уж давно не прислушиваюсь.

Давид слегка повысил голос и Ляле удалось разобрать:

«Разве Я －Архитектор одного строения, Поэт одного стиха, Художник единственного полотна, Отец лишь одного ребёнка?»1^[1]

Роза покачала головой и подтолкнула Лялю в комнату.

2

－ Вот так мы и живём, － вздохнула Пышная Роза.

Усадив девочку на топчан, застеленный несколькими одеялами, она стояла рядом, крепко сжимая её руку. Всё разглядывала и никак не могла наглядеться, поверить своим глазам. Девочка, конечно же, изменилась, выросла, но это была она, их упрямица Кара. Счастье-то какое, Господи!

－ Куда же ты тогда пропала, деточка? Значит, ты в тот вертолёт не попала? Живая! Просто поверить не могу, столько лет! Где же ты жила? Откуда приехала?

Вопросы сыпались один за другим, но Ляля не спешила отвечать, лишь вертела головой разглядывая обстановку.

Комната более всего напоминала склад ненужных вещей. Большая часть из них давно уж стала хламом. Отломанные дверцы, треснутая столешница…Но каждая поверхность любовно натёрта, отчего дерево мягко сияет в полумраке. Вон в том кресле-качалке, с прожжённым теперь синим плюшем и обгоревшей бахромой, любил свернуться калачиком Эрик, терпеливо ожидая, пока она выберет и рассмотрит альбом, и можно будет, наконец-то, вернуться к бассейну, погреться на солнышке…

Ляля мягко вытащила свою руку из тёплых ладоней Розы и нерешительно подошла к зеркалу. Поверхность тусклая, шероховатая, почти ничего не видно, но высокая резная рама с расходящимися лучами хорошо сохранилась. Только в ящике для цветов теперь не пушистые серые кактусы, так любимые － Ляля никак не могла вспомнить имя этого человека, －а обрывки бечёвок, разноцветные лоскутки, молоток. Из толстого клубка торчит половинка ножниц.

Роза встала рядом. Зеркало с готовностью отразило два размытых контура.

－ Я уж тёрла его, тёрла, но не выходит ничего. Амальгама, видно, потрескалась, огня не выдержала. Оно ведь старое какое. Эрик так его любил, ты помнишь?

Ляля улыбнулась. Погладила Розу по плечу и двинулась вдоль стен комнаты, дотрагиваясь до каждой вещи. Возле самодельной круглой печки она присела на корточки у стойки для нот. Теперь в ней лежали неровно оторванные листы бумаги, «для растопки», пояснила Роза. А раньше, когда эта стойка размещалась возле стола. Вил Янович,－ имя всплыло в памяти само собой, －хранил в ней папки. Бумажные папки с неудобными скользкими тесёмками. «Ваши текущие неудачи и успехи», говорил он, похлопывая по ним рукой. Наверху, первой, всегда лежала папка с именем Эрика. Он был самым непостоянным в своих результатах, текучим. Его данные фиксировались чаще других.

－ Мы перетащили сюда все, что смогли. В других квартирах тоже кое-что собрано. Эти нечестивцы все ж вошли в город, два дня всего побыли. Перевернули всё вверх дном, но оставшихся людей не тронули. Вас искали, да документы. Только Вилкас каждый листик с самого начала фотографировал, да плёнки с первым же вертолётом отправил. А как ясно стало, что никто спасать нас не придёт, велел все оставшиеся бумаги пожечь. Помнишь как мы на рассвете из подвала вылезали, да у костров грелись?

Ляля не помнила, но покивала и спросила, боясь услышать ответ:

－ Вилкас Янович, Эрик, Риша, где они все?

Пышная Роза всхлипнула и только зажала рот рукой.

－ Я не помню совсем ничего, Роза! У меня даже имя другое, Ляля Туманова, а не так как ты называешь. Не плачь, пожалуйста. Ты мне лучше расскажи, все, что поможет вернуться…

－ Возвращаться тебе сюда незачем!－ Розина категоричность немного даже обидела Лялю. － Сделаем так. История наша долгая, событий свершилось немало. Так что, пока я готовлю обед и кормлю вас с Давидом, ты мне расскажешь, что да как с тобой приключилось. А потом уж и моя очередь настанет!

Несколько часов спустя, убедив нижегородских студентов, что она действительно здесь остаётся…

«…правда-правда остаётся…ни на кого не обиделась…обязательно позвонит…встретимся в Москве»,

и выпроводив зашедших пообедать соседей…

«…да, Кара, да, нас тут несколько семей обитает, податься людям больше некуда, да и не прожить здесь в одиночку»,

и всучив вставшему на свой вечный пост Давиду ветхую, но ещё тёплую телогрейку, к вечеру начинало холодать, Ляля и Роза, затопив печку, устроились рядом.