Сборы были недолгими. Я взяла с собой только самое необходимое – вещей на пару месяцев. Дальше в будущее не заглядывала. Да и не тревожило оно меня: немецкий «принц» с фотографии выглядел мило, а разница в возрасте – не то препятствие, которое нельзя преодолеть. Ребёнок меня не пугал. На пути к счастью дети – не помеха.
Подруги подарили мне на дорожку эротическое бельё, с характерным напутствием: «Везёт тебе. Такого принца отгребёшь…»
Но, если честно, это они мечтали о заморских принцах. А мне хотелось одного – сбежать. Сбежать от офисной серости. От вечеров в пустой съёмной квартире, где даже телевизор звучал эхом одиночества.
Иногда казалось, что меня медленно и тихо сжирает депрессия. Неужели это моя судьба: трактора, командировки в колхозы, пыльная контора, сырок в тумбочке и разговоры о лизинге?
Нет. Я ещё хочу жить.
Сомнения, конечно, были. Деньги… Всё-таки у меня была стабильная работа. Могла позволить себе отпуск, приличную одежду, у родителей давно не брала ни копейки, а им старалась помочь. А Au Pair – это ведь не работа. Это не пойми что. Но я решила: попробую – потом вернусь. Попутешествую, повидаю, язык подтяну. Москва подождёт.
Ставку на брак или любовь с первого взгляда я не делала. Влюбляюсь редко, но сильно. Если зацепит, то в самое сердце: до стихов по ночам и слёз в подушку. Во всех остальных случаях я – стерва. Делаю только то, что мне выгодно. Да и вообще, я патриотка. Уверена: лучше наших мужчин нет. Немцы? Не впечатляют.
Белье бельём, но за свой иностранный язык я переживала. Несмотря на то, что фирма у меня была немецкая, сам шеф говорил на русском прекрасно, практики у меня почти не было. Только знания на уровне школьной программы.
«Ничего, – успокаивала я себя, – в языковой среде всё само всплывёт».
Наивная…
В Шереметьево меня провожал дядя Саша, полковник разведки в отставке, человек, который знал меня лучше, чем я себя сама. Он привык к моим импульсивным поступкам и моё решение «бросить всё и уехать в Германию няней» воспринял спокойно, даже философски. На фоне моих прошлых «акций» это выглядело почти благоразумно.
– Всего у тебя хватает, – сказал он, обнимая меня крепко. – Ума, характера, за словом в карман не полезешь. Только бы немного остепениться… Помнишь, как ты в аспирантуру рванула? – спросил он.
– Спасибо, что напомнил, – закатила я глаза. – Только-только перестала просыпаться в холодном поту.
– Да ты и там могла бы поступить, если бы не…
– …если бы не ляпнула профессору, что «хватит на меня смотреть, будто я не экзамены сдаю, а у шеста в клубе танцую», – закончила я за него. – Честно, я думала, его инсульт хватит после моих слов.
– Ну да, – хмыкнул дядя. – А потом тебя вышибли с экзамена. Ты ушла громко. С выражением. Как и положено казачке с характером.
– Кровь, – гордо подтвердила я. – Кубанская. Горячая.
Мы помолчали.
– Если там тебе кто-нибудь скажет что-то обидное, сразу пиши. Я приеду, найду, ликвидирую. Или депортирую. Через правильные каналы.
– Ага. Только не забудь, что ты теперь на пенсии, а не в «контрразведке».
– Ну, у меня ещё связи, – загадочно прищурился он. – Главное, чтобы ты не вздумала устроить международный скандал.
– Обещаю, буду скандалить исключительно в пределах Евросоюза, – кивнула я.
На прощание он долго держал мою руку, глядя в глаза:
– Запомни, Ольга. Если что – ты не одна. Он обнял меня крепко и пропустил вперёд. Взмах руки – и я пошла в новую жизнь.
Самолёт нёс меня к новой жизни.
А Наташа продолжала меня «просвещать»:
– Если ты летишь по программе Au Pair – забудь всё, что ты читала.
– Почему?
Она чуть усмехнулась. Безрадостно.
– Потому что это не про язык, не про Европу, культурный обмен. Это про одиночество. Про то, как ты сидишь на чужой кухне, пока вокруг говорят на незнакомом языке. И всё, что тебе хочется, – это домой. Но дом далеко. И ты моешь чужие тарелки. Они там обнимаются, а ты – чужая. Вроде как «на правах члена семьи», пока ты не скажешь лишнего. И тогда тебе напомнят твоё место.
Она помолчала и продолжила:
– Я преподавала немецкий в школе. Как ты понимаешь, зарплата – не особо, а физрук – единственный «жених» из реальных. Я рванула сюда за другой жизнью.
Она посмотрела в иллюминатор
– Выдержала благодаря таким же, как мы – опэр-девочкам. Только они понимали. Мы – как маленькое подполье в большом чужом мире.
Я почувствовала, как внутри холодеет. Блин, что-то я не так мрачно всё это себе представляла.
Она постучала ногтем по иллюминатору.
– Пообещай мне, – сказала она вдруг. – Когда всё закончится – ты хоть кому-нибудь расскажешь, как было на самом деле. Чтобы хоть одна девочка знала, на что идёт.
Я кивнула. Молча
…Я так и не написала Наташе. Потеряла адрес. Но если ты, Наташа, читаешь эту книгу – знай: я сдержала своё обещание.
Я написала правду. Здесь. В каждой странице. Во всём, что я не сказала тогда. Но скажу сейчас. Пусть даже спустя годы.
Привет, Дюссельдорф.
Спускаюсь по трапу самолета. Желание вцепиться в руку Наташи и прошептать: «Не бросай меня среди всего этого чужого». Но я уже была взрослая девочка и знала: всё, пути разошлись.
Наташу ждала спокойная, выстраданная жизнь уважаемой фрау: муж, квартирка на Кельденихштрассе, работа в немецкой фирме и пиво по пятницам в Старом городе.
А меня?.. Меня ждали приключения, Юлькина свадьба и мой жених.
Не кто-нибудь, а директор одной из крупнейших автомобильных компаний Германии. Звучит солидно. Почти сказочно.
Закинула за спину рюкзак и пошла к выходу. «Минус один, минус два, не ниже… Почти курорт», – прикинула я, вдыхая немецкий воздух.
Огляделась. Аэропорт как аэропорт. Почти как наш. Чуть меньше. Толпа встречающих – чуть более «европейская».
И среди них – он. Жених, типа?
Сутулый, плешивый, в свитере непонятного цвета и брюках в тон. В руках табличка с моим именем. Рядом крутился пухлый белобрысый мальчишка, похожий на варёную сосиску в куртке.
Может, настоящий принц просто отлучился – за кофе, в буфет, к белому коню? А табличку оставил этому… резервному дядьке? Но нет.
На лице – ни искры радости. Лёд.
«Наверное, стесняется», – подбодрила я себя и выдала широкую улыбку, с готовой приветственной репликой на языке.
Протянула руку. Птичкой, робкой. И… зависла в воздухе.
– Olga? – лениво спросил «принц», с каждой секундой теряя очки.
Я закивала, как китайский болванчик.
– Ich bin Bursian. Das ist Moritz. / Меня зовут Бурсиан. Это Мориц.
Мальчик – Мориц – слегка дёрнул уголком рта. То ли улыбка, то ли спазм. Ну хоть какая-то эмоция.
В моём воображении встреча рисовалась иначе: объятия, радость, фразы вроде «наконец-то ты здесь!». Вместо этого – я тащу рюкзак сама, стараясь не отстать от хмурого спутника и его ребёнка.
На парковке он молча кивнул на багажник чёрного «Ауди». Рюкзак – туда. Сама села на переднее сиденье, пристегнулась. Поехали.
Летим по автобану, дорога как зеркало – гладкая. Молчим. И вдруг, не глядя в мою сторону, он говорит:
– Wie geht es dir? / Как дела?
– Danke. Gut! / Хорошо, а у вас?
– Es geht / Пойдёт.
Ну хоть первый диалог я осилила. Супер!
Мориц неожиданно выстрелил в мою сторону какой-то фразой – быстрой, как очередь. Упс. Он точно на немецком говорит??
Потом Бурсиан, видимо, повторил то же самое. Помедленнее. Но это не спасло ситуацию.
Я ни фига не поняла!!
И тут они оба – отец и сын – переглянулись. С таким видом, типа, как это она не понимает нас!
Моё настроение рухнуло.
«И о чём я только думала, когда соглашалась на всю эту авантюру? Ну нет, серьёзно, я надеялась, что моих школьных знаний хватит на свободное общение? Или я тогда об этом не думала???»
Но рефлексировать было поздно. Я зевнула (курсы театрального) и сделала вид, что заснула.
К моменту, когда мы въезжали в посёлок, я уже снова улыбалась. Ну подумаешь, не понимаю ничего. Это, наверное, стресс. Пройдёт.
По ухоженной дороге «Ауди» миновал несколько вилл с бронзовыми львами у ворот.
А потом свернул к их дому.
По сравнению с соседскими особняками жилище казалось скромной дачкой. Если не сказать сарайчиком.
Они не сняли обувь, войдя в дом… Оказывается, у них так принято. А ещё говорят, что мы – дикари…
1 февраля. День первый. Германия
(Внимание: возможны следы культурного шока)
После короткой «экскурсии» по дому – скорее беглого инструктажа – мне жестами предложили пойти отдохнуть и подготовиться к ужину.
Спасибо тебе, язык жестов. Пока только ты не дал Штирлицу провалить свою миссию.
Захожу в «мою» комнату. Что мы имеем: письменный стол, шкаф, телевизор и… матрас. Без всяких подиумов, каркасов и вообще признаков кровати. Просто матрас. Лежит. На полу. Да тут даже на три звезды не тянет!
Ну ладно. «Приют усталого путника». Будем считать, что это такой минималистичный немецкий шик.
Окно выходит в сад, на подоконнике – кактус! Маленький, круглый, колючий. Такой же был у мамы на кухне. Привет, родненький. Села у окна, погладила кактус по макушке – осторожно, он с виду пушистый, но характер у него, как у меня.
Рюкзак пока не трогаю. Не готова обживаться. Уеду отсюда, как только Юлька за мной приедет. Она слегла с гриппом и не смогла меня встретить. Дождусь и уеду.
Из кухни повеяло жареным мясом. Желудок предательски заурчал.
Переоделась в белую футболку с рюшами – образ «девочка-милота». Послание без слов: «Я пришла с миром. Я несу вам свет».
Появляюсь в столовой.
Бурсиан жестом усаживает меня за стол, я хватаю вилку, нож… и сталкиваюсь с непрожаренным мясом.
С кровью. Настоящей.
А-а-а-а! Я такое не ем…
Но объяснить не могу. Немецкий где-то остался в школьном ранце рядом с формулой площади круга.
Показываю жестами: «Извините, не хочу есть».
Он кивает, сморкается в салфетку прямо за столом. Мориц, сын его, громко срыгивает.
Блин, меня сейчас стошнит!!!
И это моя новая реальность.
Наконец «семья» доела. Я голодная. Загружаю после них тарелки в посудомоечную машину. Бурсиан что-то орёт, но я не понимаю. Потом жестами отправляет меня отдыхать и на часах показывает, что завтра подъём в 6:00.
Вид у него при этом такой, как показывали в советских фильмах про войну. Когда там нашим кричали «Партизанен!»
Я ушла в свою комнату
Достаю календарик. День моего приезда аккуратно обведён сердечком. Закрашиваю его чёрным. Вынимаю из рюкзака дневник. Пишу на первой странице:
«Теперь я понимаю белых офицеров, которые стрелялись от тоски по Родине…»
О проекте
О подписке
Другие проекты