Цитаты из книг автора «Ольга Дашкова»

Профессиональная дистанция – первое правило. Не вмешиваться, не комментировать, не лезть в чужую жизнь. Снимай, бери деньги, уходи. Десять лет я соблюдала это правило. Десять лет оно защищало меня от чужой боли, от чужих историй, от чужих темных глаз. А потом пришел он. «Меня зовут Никита». Зачем он это сказал? В договоре – «господин Волжин», в статьях – «Никита Максимович», для сестры – просто «Никита». Но он не обязан был представляться. Не обязан был стоять передо мной, требовать снимок, смотреть так, будто я украла что-то ценное. Не обязан был заставлять меня чувствовать.

Статья трехлетней давности. Желтая пресса, но с фактами. Елизавета Волжина, двадцать девять лет, погибла в автокатастрофе. Грузовик выехал на встречную, удар пришелся в водительскую дверь. Смерть мгновенная. Она была на восьмой неделе беременности. Фотография: он и она на каком-то мероприятии. Она – темные волосы, открытая улыбка, рука на его локте. Он – моложе, мягче, без этой трещины во взгляде. Счастливый. Был счастливый. Я закрываю вкладку. Открываю снова. Смотрю на его лицо – тогда и сейчас. Три года. Всего три года, а как будто разные люди. Тот, на фото, еще верил во что-то. Этот, сегодняшний, не верит ни во что. «Человек, который разучился быть счастливым» Я сказала ему это в лицо. Зачем? Зачем я вообще открыла рот?

– Вы что-то увидели, – продолжаю, сам не понимая, к чему веду. – Что-то, что заставило вас сохранить снимок. Что-то, что заставило вас удалить его при мне, вместо того чтобы отказать. Что вы увидели? Господи, что я несу? Куда меня несет? Дина долго смотрит на меня. Серые глаза с зелеными крапинками. В уголках усталость – день был долгим. И что-то еще. Что-то знакомое. – Человека, который разучился быть счастливым, – тихо говорит она. – И который злится на себя за то, что до сих пор этого хочет. Мир замирает. Исчезают звуки – музыка, смех, звон бокалов. Остаемся только мы: я и она, между нами два шага, слова, которые она не должна была произносить. Потому что она права. Господи, она права. Я хочу. До сих пор хочу – жить, чувствовать, быть с кем-то. Я запретил себе это три года назад и с тех пор ненавижу себя за то, что запрет не работает. Как она узнала? Как, черт возьми, она это увидела?

Она достает камеру из сумки. Щелкает кнопками. Экран загорается. Я смотрю. На снимке – я. Стою у колонны с бокалом в руке. Смотрю на танцующих Аню и Артема. Свет падает сбоку, выхватывая скулу, линию челюсти, морщинку между бровями. И глаза. Боже, мои глаза. Я не знал, что выгляжу так. Не знал, что боль настолько заметна. Думал, что хорошо ее скрываю за костюмами, за совещаниями, за ледяной вежливостью. Думал, что никто не видит. Она – увидела.

Хороший вопрос. Честный ответ: потому что на этом снимке – моя слабость, а я не люблю, когда мои слабости в чужих руках. Но я не даю честных ответов незнакомым людям.

Жду. Сам не знаю, чего жду. Нет. Знаю. Она собирает оборудование в дальнем углу зала. Методично, аккуратно: объектив в чехол, чехол в сумку, камера отдельно. Ее движения точны и экономны. Никакой суеты. Она делала это тысячу раз. Я наблюдаю за ней последние три часа. Это раздражает. Я не из тех, кто пялится на женщин. Не из тех, кто вообще замечает женщин, последние три года они для меня не существуют. Платья, улыбки, духи, намеки – все это проходит мимо, как фоновый шум. А эта – не проходит. И я хочу знать почему. Хочу знать, что она увидела в том снимке. Хочу знать, удалила или нет. Хочу знать, почему она не смутилась под моим взглядом, не отвела глаза, не заулыбалась, как делают все. Хочу знать и… ненавижу себя за это.

Снова смех. Невеста обнимает высокого мужчину в темном костюме, того самого, с колонны. Тянется к нему, что-то говорит, бьет по плечу. Он почти улыбается. Почти. Брат, как я понимаю. Тот самый Никита, который оплатил этот праздник. Анна упоминала: «Мой брат помешан на контроле, но он самый лучший в мире, вот увидите». Вижу. Вижу человека, который держит мир на своих плечах и делает вид, что это ничего не стоит. Вижу человека, который разучился быть счастливым. Вижу человека, на которого не стоит смотреть так долго. Поднимаю камеру. Снимаю их вдвоем – брата и сестру. Ее смех, его напряженные плечи. Ее рука на его локте, его взгляд, чуть мягче, чуть теплее, чем раньше. Хороший кадр. Настоящий.

Я не спасательный круг. И не жилетка для слез. Я – фотограф. Я снимаю чужое счастье и ухожу домой. К своей однушке, к коту по имени Кадр, к сериалам и тишине. Тишина – это хорошо. Тишина – это безопасно. Тишина не бьет.

Единственный раз видела, как он плакал. «Прости меня, дочка. Прости, что не увидел». Я простила. Его – простила. Себя – до сих пор учусь.

Свадьба с Павлом была такой же красивой. Такой же дорогой. Платье от итальянского дизайнера, кольцо с бриллиантом в два карата, гости в вечерних нарядах. Все идеально. Все как по учебнику, как в кино. Никто не видел, что творилось за закрытыми дверями. Никто не знал, что я улыбалась с трещиной в ребре. Что букет невесты я бросала рукой, на которой еще не сошли синяки – их замазали три слоя консилера. Что мой отец на фотографиях выглядел счастливым, потому что не знал. Никто не знал. Я хорошо притворялась. Нас таких – миллионы. Женщин с красивыми свадебными альбомами и историями, которые мы не рассказываем.