Цитаты из книг автора «Ольга Дашкова»

Пауза. Она не двигается с места. Я тоже. – Зачем вы здесь? Хороший вопрос. Честный ответ: потому что не могу не быть. Потому что думаю о тебе каждый день. Потому что твое лицо это последнее, что я вижу перед сном, и первое, когда просыпаюсь. Но я не говорю этого. – У меня деловое предложение. – Деловое, – повторяет, смотрит на цветы. – С букетом. – Это… отдельно. Идиот. Я звучу как идиот. Никита Волжин, человек, который закрывает сделки на миллионы, договаривается с министрами и олигархами, но не может связать двух слов перед женщиной с серыми глазами.

А я смотрю на нее и вижу то, чего не видел раньше. Хрупкость. Она кажется сильной: острые слова, прямой взгляд, профессиональная броня. Но сейчас, без маски, она выглядит… маленькой. Уставшей. Тени под глазами, чуть опущенные плечи, пальцы, расслабленно лежащие на подлокотниках. Она воюет. Каждый день, с чем-то, кем-то, сама с собой. И эта война ее истощает. Я знаю это чувство. Живу с ним три года.

Ее лицо стоит перед глазами. Не то, как она улыбалась или хмурилась. То, как она отшатнулась. Спиной в стену, в глазах ужас. Я видел такие глаза однажды, в детстве. Бездомная собака, которую загнали в угол. Она скалилась, но не от злости, от страха. Дина не скалилась. Дина просто перестала дышать. Из-за меня. Из-за моего прикосновения. Сижу в кабинете, смотрю на город за окном и пытаюсь понять. Что я сделал не так? Я спросил. Я дал ей время. Я не давил, не хватал, не требовал. Она кивнула – сама кивнула. А потом… Паника. Настоящая, животная паника. Такая не возникает на пустом месте. Такая результат чего-то. Кого-то. Сейчас эта «паника» у меня на столе, в папке, с сухими фактами. Дина Игоревна Вернер. Была замужем за Павлом Вернером. Развод пять лет назад. Причина не указана. Причина не указана. Но это и есть ПРИЧИНА ТВОЮ МАТЬ!

– Вы меня не знаете. – Хочу узнать. – Зачем? У вас все есть. Деньги, власть, отели по всей стране. Зачем вам сломанный фотограф с кучей багажа? Он молчит. Долго. – Потому что я тоже сломан. Простые слова. Три слова – и что-то ломается внутри меня. Какая-то стена, которую я строила пять лет. Кирпич за кирпичом, день за днем.

Лифт останавливается. Двери открываются. Он стоит снаружи. – Как вы… – начинаю я. – Лестница, – говорит он. Даже не запыхался. – Я быстро бегаю. – Зачем? – Потому что вы ушли так, будто я сделал что-то ужасное. – Вы не сделали ничего ужасного. – Тогда почему испугались? Молчу. Что я могу сказать? Что пять лет назад мой муж бил меня? Что каждое мужское прикосновение, даже случайное, даже нежное возвращает меня в ту квартиру, к тем рукам, к тому страху? Что я сломана? – Не ваше дело. – Возможно, – не отступает. – Но я хочу понять. – Зачем? – Не знаю, – говорит честно. – Не знаю, зачем мне это нужно. Не знаю, почему я не могу просто уйти. Не знаю, почему вы снитесь мне каждую ночь. Слова бьют под дых. Я открываю рот, но не могу ничего сказать. – Я не трону вас, – продолжает тихо. – Никогда. Без вашего разрешения – никогда. Но я не могу делать вид, что ничего не происходит.

– Потому что каждый имеет право на свои тени,– делает шаг назад, восстанавливая дистанцию. – Мне пора работать, господин Волжин. – Никита. – Никита, – повторяет она. И добавляет тише: – Вы опасный человек. – Почему? – Потому что заставляете забывать о правилах. Уходит раньше, чем я успеваю ответить. Смотрю ей вслед и думаю: она понятия не имеет, насколько права. Я опасен. Для нее. Для себя. Для нас обоих. И я не могу остановиться.

Три года я не смотрел на других женщин. Не потому что хранил верность – мертвым не нужна верность. Потому что не мог. Не хотел. Не видел смысла. А потом – она. Блондинка в черном, которая не испугалась моего взгляда. Которая сказала правду в лицо и ушла, не дожидаясь ответа. Которая удалила снимок, но я до сих пор чувствую себя голым под ее объективом. Она видела меня. По-настоящему. И не отвернулась. Может, поэтому.

Две неделе. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я не считал.  Контроль – единственное, что у меня осталось.

Никита Волжин, это проблема, которой у меня нет. Богатый, сломанный, красивый – полный набор красных флагов. Я достаточно умна, чтобы держаться подальше. Достаточно опытна, чтобы не вестись на темные глаза и сильные руки. Я видела, куда это ведет. Синяки под свадебным платьем. Никогда больше.

Не целиком – фрагмент. Его спина в темном пальто, широкие плечи, наклон головы. Он стоит у окна, смотрит на что-то внизу. Я прохожу мимо, случайно поднимаю глаза, вижу его профиль. Где это было? Больница. Сердце пропускает удар. Больница. Три года назад. Я приезжала к отцу, он лежал в онкологии, последние недели перед концом. Шла по коридору, искала кофейный автомат. И видела мужчину у окна, неподвижного, как статуя. Он не обернулся, но я запомнила его спину, его неподвижность, его тишину. Тогда я подумала: человек, который ждет плохих новостей. Или уже получил. Это был он? Я не уверена. Не могу быть уверена, прошло три года, я видела только спину, только профиль. Но что-то внутри говорит: да. Это был он. Он стоял у того окна, а где-то в палатах его жена умирала или уже умерла, и он не знал, куда деть руки, куда деть себя. Как я. В тот день мне позвонили в три часа утра. «Ваш отец скончался. Приносим соболезнования». Я не плакала. Просто сидела на кухне до рассвета и смотрела в стену. Кадр терся о мои ноги, мяукал, требовал внимания. А я не могла пошевелиться.