Глава 4. Второе интервью: Эрнесто

После первой же маски стало понятно, что за десять дней я не управлюсь. Мне пришлось провозиться почти три дня, перелопачивая сайты музеев и аукционов всего мира, переводя статьи и главы из книг, копаясь в научных диссертациях. Всю информацию пришлось добывать по крупицам, и даже музейные аннотации порой оставляли пространство для сомнения – «предположительно такой-то период», «предположительно для таких-то целей», «скорее всего, относится к такой-то культуре». И это только техническая сторона вопроса, не говоря уже о том, что устройство тайного общества Бвами потрясло меня. Процесс осмысления шел даже во сне: джунгли, река Конго, маски и статуэтки не хотели меня отпускать ни на минуту. А впереди было еще шесть подобных заходов. Дальше такая работа идет обычно быстрее, но кто мог знать, что я еще раскопаю и какие струны души будут затронуты?

Антропология – опасная сфера деятельности, даже в кабинетном формате. Это известно еще со времен Джеймса Джорджа Фрейзера – одного из родоначальников сравнительного религиоведения. Однажды ему захотелось получше разобраться с деталями одного из жреческих посвящений в Древнем Риме. Решив, что это будет несложно, он открыл двери в свою личную бездну. Для осмысления тех самых искомых деталей ему потребовалось 25 лет изучения мифологии и религий народов мира. При этом он был типичным кабинетным ученым и никогда не выезжал из родной Британии.

Со мной произошло примерно то же самое, хотя на лекциях в Литературном институте нас предупреждали! Прекрасно помню, как преподаватель античной литературы сказал: вы осторожнее, ребята, с мифологией – вон Фрейзер вляпался на 25 лет, написал 12 томов, и ему еще повезло, он остался в здравом уме. Далеко не каждый антрополог и религиовед может этим похвастаться.

Коба прочел текст о маске и сказал, что я могу не беспокоиться: пусть работа длится сколько надо. Он не скрывал своего восторга и оттого, что получается, и оттого, что я задержусь.

– Ну вот, теперь я понял, почему так люблю работу по дереву! Мои предки были рабами из Конго!

– А почему, кстати, у тебя конголезская фамилия? Ведь кубинские черные рабы носили фамилии своих испанских господ.

– Фамилия у меня изначально другая: Гутьеррес. В колониальные времена моя родня работала на кофейных плантациях в Маникарагуа, неподалеку от Санта Клары. Не доводилось бывать? Места красивейшие, особенно с тех пор как там сделали водохранилище. Ну да неважно. Когда я оформлял документы после Революции, решил избавиться от этого испанского наследия. Кобайенде – второе из моих имен, я его попросил записать как фамилию. Но ты молодец, хорошие вопросы задаешь!

Все то время, что я прожила в его доме, во время наших прогулок с собаками Коба радовался, что у него наконец появился говорящий компаньон. Доберманы смягчились практически сразу. Свободно бегая по всему дому, они теперь нет-нет да и приходили, чтобы лизнуть мне руку и заглянуть в глаза: не прячу ли я чего-нибудь вкусного. Так что мы стали отличной бандой. Справившись, как зовут собак, я узнала, что имена у них официально какие-то сложные, как принято записывать в питомниках. Почти как у королевских особ. Коба, поскольку доберманы друг без друга нигде не появлялись и паскудили тоже всегда вдвоем, звал их просто Кохонес. Это уличное кубинское ругательство, обозначающее мужские яички.

– Так что, если услышишь, не пугайся, это я собак зову. Здесь все равно никто не в курсе, что это значит.

Деловые разговоры на время прогулок мы отставляли в сторону и резвились на воздухе как могли. Коба собирал лекарственные травы, показывал мне, где растет инжир, а однажды мы даже украли хурму с какого-то соседского дерева и убежали, хихикая, как школьники. Не то чтобы я никогда не лазила по заборам, но делать это в 50 лет под предводительством 90-летнего негра – особое удовольствие. Доберманам, кажется, было за нас неловко, но с момента, как я узнала их домашнюю кличку, задавить меня авторитетом они уже не могли.

Опасаться, что дома моей задержки в Лазаревском не одобрят, не приходилось. У меня давно не было друзей, с которыми я проводила бы время вне интернета, и эту нездоровую ситуацию сложно переломить, живя в подмосковной промзоне. Тащиться два часа в Москву ради обычных посиделок, потом столько же обратно – это не по мне, а в нашем городишке я так и не поняла, с кем можно было бы подружиться. Прожив там почти 15 лет, я так и осталась чужой.

Делясь с мужем каждый день в переписке, как складывается моя жизнь в гостях у Кобы, присылая фотографии и пересказывая многочисленные шуточки, я могла рассчитывать на полное понимание. Ценность общения с матерыми 90-летними стариками, до чьего уровня нам только и остается безуспешно тянуться, сложно преувеличить.

– Ты когда-нибудь ела нсомби?.. – спросил Коба за ужином как раз в тот момент, когда к нам шла Джульетта с подносом. – … это африканское блюдо, как раз из Конго.

– Даже не знаю, что это.

– Немного потеряла. Личинки пальмовых гусениц, сваренные с помидорами и луком. Жирненькие. Их во время готовки надо постоянно помешивать и постукивать по ним ложкой, чтобы жир выходил в соус. Выглядит с непривычки отвратительно, но на вкус не так уж и плохо, особенно когда других вариантов нет.

Джульетта, застывшая было на полпути, сделала сложное лицо, поставила поднос на стол, молча перекрестилась и ушла, мотая головой, как будто силилась стряхнуть с себя услышанное.

– Знаешь, Коба, я вообще-то не молюсь перед едой, но сейчас от души скажу: спасибо, Господи, что мы не в Конго, и благослови эти голубцы вместе с Джульеттой, которая их приготовила! – последние слова я прокричала в сторону лестницы.

– Аминь!

В этот вечер, в отличие от предыдущих, Коба не отпустил меня работать дальше. Первый текст я сдала, теперь можно было передать слово заказчику. Ему и самому не терпелось рассказать собственную историю.

Коба родился в поселке Ринкон недалеко от Гаваны в 1933 году. Я давно знала, что именно в Ринконе находится святилище того самого католического Святого Лазаря, которого черные кубинцы почитают как Бабалу Айе или Кобайенде – покровителя прокаженных. Там даже был лепрозорий, один на всю Кубу. Так вот, Коба родился именно в лепрозории, его родители болели проказой, чего сам он счастливо избежал. Эта болезнь не передается по наследству. Ребенок, родившийся от больных родителей, может нести в себе как генетическую предрасположенность, так и иммунитет.

Проказа, или лепра, – одно из древнейших заболеваний, известных медицине. Оно зародилось в Африке и всегда считалось там божественным наказанием. Больные становились изгоями, поскольку лепра заразна и в запущенных случаях приводит к деформации лица и конечностей. По всему миру она распространилась благодаря европейским работорговцам. На Кубу лепру завезли испанцы, первая вспышка была зафиксирована в начале XVII века, а в 1917 году был открыт лепрозорий в Ринконе. Он просуществовал около восьмидесяти лет, пока болезнь не была признана ликвидированной на Кубе по международным стандартам. Сейчас заболеваемость измеряется парой сотен случаев в год на всю страну. Современное лечение проходит в амбулаторных условиях и занимает не больше года. Изолировать больного, как это делалось веками, не требуется.

Методы лечения лепры появились во время Второй мировой войны, а на Кубе получили свое развитие благодаря команданте Че Геваре. Он по специальности был врачом и до кубинской революции охотно работал в лепрозориях Латинской Америки. Тайны лепры его просто завораживали.

По словам Кобы, Че Гевара сыграл главную роль в его судьбе. Они познакомились в 1960 году, когда одному из них было двадцать восемь, другому – тридцать три. Коба был первым, кто встретился Че в лепрозории Ринкона.

– Я и не знал, что это за парень, но мне он сразу понравился. У него была такая улыбка, как будто он знает об этом мире что-то особенное и легко готов поделиться. В общем-то, так и получилось. Я тащил какое-то барахло в подсобку – мы ведь там, знаешь ли, жили натуральным хозяйством, и вдруг чужой белый, простой такой, хороший. Давай, говорит, помогу. Было так странно, что он меня не боится. Разговорились, я ему рассказал, что родился в лепрозории, но признаков болезни за всю мою жизнь ни разу не наблюдалось. Такое бывает, даже если родители больны и живешь среди прокаженных. У нас не практиковали ни сантерию, ни пало – с изуродованными руками по барабанам не постучишь, сама понимаешь. А как поклоняться духам без барабанов, как впадать в транс? Никак! Вот тебе и весь сказ о религии в лепрозории. Статуя Святого Лазаря у нас, конечно, была, кто-то называл его Бабалу Айе, кто-то – Кобайенде, но на этом, в общем-то, все. Когда я родился, одна старушка, из наших, провела надо мной царский обряд, принятый у ее конголезских предков, что-то вроде крещения. Она дала мне сильное двойное имя Орасаль Кобайенде и окунула в ядовитый травяной отвар, чтобы болезнь обошла меня стороной. Это опасно для жизни младенца, но мои родители были готовы рискнуть. В конце концов, зачем миру еще один калека с врожденным проклятием?

– Сейчас такое мало кто понял бы. По нынешним меркам звучит жестоко.

– Да наплевать! Те немногие люди среди живых, кто вырос под разговоры о рабстве и скитался потом по миру, участвуя в войнах, и бровью не поведут. У нас психология была простая, деревенская: детей и скотину попусту кормить никому не интересно. Когда живешь натуральным хозяйством, на гуманизм нет ни времени, ни ресурсов, это все городские штучки. В Африке до сих пор то же самое. Вот будешь про маски писать – сразу поймешь. Кстати, мне еще повезло, что старушка была не из народа мангбету, те тоже в Конго живут. У них бинтуют младенцам черепа, чтобы придать удлиненную форму. Долго, больно и вообще ужас, не то что в отвар окунуть. Но тоже знак царской власти и высокого статуса. Я бы сейчас выглядел как черный инопланетянин.

– Но ты ведь обучился гуманной профессии? Наверное, эта жестокость все же не очень тебе по душе?

– Жестокость никому не по душе, если только речь идет о здоровой психике. Но существуют обстоятельства, требующие непростых решений. Моя мать приняла решение родить в лепрозории от прокаженного, мой отец принял решение сделать меня царем. Царями просто так не становятся, особенно если твои далекие предки родом из Конго.

– А что насчет крестных? У тебя были крестные?

– Та старушка сказала, что моим крестным будет сама Смерть. Прямо скажем: тот еще крестный!

Джульетта забрала посуду. Мы перешли в холл, чтобы выпить по рюмке, и Коба вернулся к рассказу о Че Геваре, который в тот далекий день назвался ему просто Эрнесто.

Они сидели на бревне у подсобки, и Коба как-то очень легко выложил этому чужаку все подробности своей жизни – даже как убегал из лепрозория, будучи мальчишкой, чтобы посмотреть на паломников.

Каждый год 17 декабря, когда католики отмечают день Святого Лазаря, на дороге, ведущей из Гаваны в Ринкон, начинается что-то невероятное. До революции и уже потом, с 90-х, когда коммунистам было не до борьбы с религией, в Ринкон в этот день стекались паломники, чтобы попросить святого о здоровье для себя и своих родных. Так делают до сих пор и католики, и сантерос, и палерос. Многие считают своим долгом проделать весь путь пешком, а кто-то даже полз на коленях. Некоторые привязывают к ногам камни и ползут по дороге, причиняя себе увечья, лишь бы заслужить заступничество святого. Конечно, мальчишке было интересно такое увидеть: много ли в лепрозории развлечений – только газеты да танцевальные передачи по радио пару раз в неделю. На Кубе танцуют даже прокаженные, и кто им запретит!

Эрнесто умел слушать и задавать правильные вопросы – с ним было приятно поговорить. Но в конце концов Коба спохватился: вообще-то все ждут визита какого-то команданте, в лепрозории уборка, здоровых рук не хватает, а он тут болтает. Вот выучили же читать и писать, а зачем – непонятно, все равно работает как мул, даже в газету заглянуть некогда. Читать в лепрозории может любой дурак, если только не ослеп от болезни, а поди найди, кто будет таскать тяжести, – сразу у всех все болит! Хоть бы знать, как выглядит тот команданте… ай, да что говорить!

Эрнесто попросил проводить его в лечебную часть, где жили и принимали больных врачи. Она была условно огорожена от территории прокаженных зеленой изгородью из кактусов и агав.

Коба не сразу понял, почему их появление вызвало такой переполох, пока его нового друга не назвали команданте Геварой. Тот, впрочем, был таким человеком, что даже не возникло никакой неловкости. Все просто от души посмеялись, а он потом сказал, что забирает парнишку в Гавану, это его врачебный и революционный долг. Авторитету команданте никто не посмел противиться, а уже через год молодой Орасаль Кобайенде оказался в Советском Союзе и стал одним из первых студентов Университета Дружбы народов.

Они с Эрнесто даже иногда переписывались. Письма приходили крайне замысловатыми маршрутами, поскольку их адресаты были в вечных разъездах, о которых не всегда следовало рассказывать. Но удивительным образом, порой через третьи или четвертые руки, все доставлялось. Прямо перед роковой миссией в Боливии, где он вместо народной поддержки нашел свою смерть, Эрнесто прислал последнее письмо. Из конверта выпала фотография: на ней команданте был изображен с конголезской маской в руках. На обороте была надпись: «Я нашел корасон (сердце) в Африке». Лицо маски действительно напоминало сердечко.

Надо немного знать историю конголезского кризиса, чтобы понимать, чего стоило Эрнесто шутить в сложившихся тогда обстоятельствах. Под его командованием 150 чернокожих кубинских добровольцев отправились в Конго, чтобы сражаться за идеалы мировой революции. Однако единственным революционером в самом Конго был Патрис Лумумба, к тому времени зверски замученный и убитый. Всем остальным было плевать на революцию. Вот так, несмотря на то, что конголезские джунгли представляли собой идеальные декорации для партизанской войны, кубинская миссия в Конго провалилась. Но улыбчивый аргентинец Эрнесто оставался в своем репертуаре – без шуточек никуда.