Глава 4

глаз своей девственной чистотой, и было в это время года находиться на улице сказочно уютно.Он шёл вдоль домов, замечая на своей территории абсолютно всё. Вечерние сумерки начали раскрывать свои тайны, освещая ему путь жёлтыми, тусклыми лучами заходящего солнца. Сугробы белоснежно – белой шапкой радовали глаз своей девственной чистотой, и было в это время года находиться на улице сказочно уютно. Деревня Абезь, города Инты, Республики Коми, начальником колонии – поселения которой был Николаев Олег Михайлович, мирно освещала ему путь из окошек домов. Шёл он целенаправленно к дому № 17, в котором находился женский барак свободного поселения, осужденных за экономическое преступление, чтобы разобраться с «чертовщиной», которая там происходит. Он за две последние недели отправлял своих сотрудников в этот дом как минимум десять раз. И они отчитывались ему, что поручение выполнено. Но плита, на которой готовили осужденные себе еду, так и не заработала. Когда ему надоело слушать возмущения женщин, которые «тыкали» ему под нос недоваренную картошку или горелые макароны, он решил сам посмотреть, что же всё – таки не так с этой старой рухлядью, которую давно нужно было вывезти на помойку. Да вот только где взять деньги на новую плиту, когда в бюджете такая дыра, он пока не придумал.

Подойдя к ветхой, полуоткрытой калитке дома, на минуту остановился. Помня, как пахнут помещения, в которых вообще никогда с 1954 года не было ремонта, и где отсутствует даже элементарная комнатка для тазика с мочалкой, вздохнул несколько раз зимнего, свежего воздуха впрок. Чтобы затошнило от грязи не сразу, а хотя бы через несколько минут. Стряхнув с валенок снег с помощью веника, который стоял на улице, возле порога дома, открыл скрипучую дверь барака.

– Девки, мать твою, начальник пришёл. Совесть проснулась, у нашего благодетеля. Заходи, усатый наш – орала склочная бабища Ленка, зорко оглядывая Олега Михайловича своими цепкими глазёнками. На её ругань начали подтягиваться и другие женщины, чтобы рассмотреть гостя. Привыкшие, что их пересчитывают поголовно по утрам и вечерам, дружно встали в шеренгу, не тратя на сборы лишних минут. Хозяин поселения оглядел разношёрстную толпу, и молча, снял тулуп. Запах кислого, запрелого женского тела нещадно рубануло его в нос, но многолетняя практика общения с подобным контингентом, не позволило, ни одному мускулу на лице дёрнуться в гримасе брезгливости.

– Ты чего орёшь, Белова? Совсем страх потеряла, коза драная? – беззлобно начал воспитывать её Олег, проходя в маленькую кухню дома. Плита, из – за которой он пришёл вечером к ним в барак, стояла на старом столе, и не подавала признаков жизни. Хотя в розетку воткнута была, он это увидел. Подойдя поближе, низко наклонился над ней, чтобы почувствовать запах гари. Были предположения у него в голове, что она всё – таки где – то перегорела.

– Давай, нюхай, нюхай. Чего тебе ещё делать то? Эти, твои, приходили вчера. Тоже наклонялись, принюхивались. Поковырялись пять минут, и ушли восвояси. А нам жрать чего прикажешь? Мы вторую неделю без горячего обходимся. Ты думаешь, счастье это, китайскую дрянь наяривать с утра до вечера? – продолжала голосить Ленка, не унимаясь ни на минуту. Хозяин вздохнул и повернулся к толпе лицом.

– Вот ведь противная ты баба, Белова. Кто бы мне тут в уши «заливал» о судьбе своей горемычной. Как кредит на десять миллионов взять, да паспорт потом поддельный купить в метро, чтобы смотаться подальше от банка и не выплачивать, на это ты мастер. И горлом своим натруженным в суде голосить, о несправедливости миро воздания, вплоть до разбитого носа конвоира, тоже мозгов хватило. А тут, видите – ли, плитка старая не работает несколько дней. «Враги сожгли родную хату!» Да? – начал выходить из себя Олег Михайлович, свирепо хмуря кустистые, седые брови.

– Ленка, закрой пасть свою вонючую. Не видишь, человек с мороза пришёл. Дай дух перевести, да посмотреть, что не так. Вот ведь склочная ты, противно слушать. Закроешься, или нет, ты сегодня? – встав на защиту начальника поселений, к коему имела расположение душевное (об этом все знали), сказала Марина, жившая тут – же, в семнадцатом бараке, и на дух не переносившая свою соседку по нему, Белову.

– А ты рот то мне не затыкай. Закатила тут глазищи свои, коровьи. Пахан пришёл, грудь из лифчика выпала от любви к усатому. Я дело говорю, все знают – продолжала она ссору, надвигаясь на Марину всем своим ста килограммовым весом. Женщины, «просекли» возможную драку между двух ссорящихся, в преддверие наказания не за свою вину, которая неминуемо наступит после неё, окольцевали Марину. Светлана, самая тихая из них, аккуратно шептала Лене успокоительные слова, и протягивала кружку с водой из ведра, которое стояло рядом с плитой. А Гульнара, восточная чернобровая красавица, которая недавно поселилась в бараке, и ещё никак проявить себя не успела, начала махать полотенцем перед лицом Марины, видя её пунцовые, разгорячённые ссорой щёки.

– Так, всем успокоиться. Вышли из кухни, быстро! – скомандовал Олег Михайлович и, убедившись, что женщины ушли, плотно закрыл дверь на кухне. Подойдя к плитке и выдернув её из розетки, вытащил из кармана маленький набор инструментов в чехле, который всегда носил с собой. Чинить приходилось много, а работников, которые за копейки поехали бы в богом забытый город охранять осужденных и ещё и руки бы имели, откуда надо растущие, днём с огнём не найдёшь. Вот он и работал за всех. И начальник, и подчинённый – всё в одном флаконе. Вскрыв пластмассовую коробку, потрогал провода. Да, перегорели. «Ничего, сейчас заизолирую, и можно будет ещё с покупкой новой подождать» – думал он, ловко управляясь с инструментами. Когда закончил, прикрутил пластик обратно и включил плитку в розетку. Кружок тут – же начал менять цвет с чёрного на красный и Олег Михайлович победно улыбнулся.

– Женщины, заходите, пользуйтесь. Белова, ты первая заходи. Я тебя на этот кружок красного цвета попой посажу, чтобы ты почувствовала всю силу моей нелюбви к тебе – улыбаясь, кричал сквозь закрытую кухонную дверь начальник поселения.

Не заставив себя ждать, стайка женщин потянулась на кухню. Оглядев со всех сторон нагретую плитку, радостно загалдели:

– Михалыч, ты человечище. Не то, что твои помощники недоделанные. Пришёл, увидел, победил! – голосила громче всех Марина, ставя кастрюлю с водой на плиту.

Олег Михайлович одобрительно крякнул, похвалил всех за то, что все вечером находятся в бараке, и пьяных нет, и немного погодя, попрощался с ними. Выйдя на свежий воздух, он впихивал в себя его ртом и носом. Хватал его, как голодный хватает зубами хлеб. Жадно, и с присвистом. Надышавшись, вышел за калитку и пошёл вдоль домов. Освещение у него было на улице хорошее, и тень, которая жалась к забору, чтобы её не увидели, он заметил сразу.

– Баба Катя, а ну, иди сюда! Или думала, не замечу? – крикнул он тени, которая была настолько огромной, что не увидеть её было невозможно. Эту красавицу, которая доставляла дешёвую алкогольную продукцию осуждённым своего собственного производства, он знал очень хорошо. Борьба с ней была не равной, и её самогонка в бараках лилась рекой. Олег Михайлович неоднократно ловил за руку, бывшую «зечку», а ныне свободного человека Екатерину Дормидонтову, за нелегальным бизнесом. И разговоры разговаривал, и «шмон» ей устраивал на дому, всё без толку. Вот и сейчас она пряталась за забором, пытаясь вжать свою пятую точку и стать невидимкой. Да куда там. Она выпирала так, что выдавала местоположение своей хозяйки весьма характерно. Поняв, что её «засекли», баба Катя вышла из укрытия, пытаясь спрятать бутылки самогона себе за пазуху.

– Я кому сказал, сюда иди! Или русский язык перестала понимать? – кричал Олег Михайлович, пытаясь не расхохотаться над ситуацией, и не показать нарушительнице порядка, своё доброе расположение духа.

– Доброго здоровячка, начальник дорогой. Вот, в гости собралась к подружке своей, Елизавете Семёновне. Гостинчик несу, заболела она – скороговоркой пуляла она фразы, держа бутыли с самогоном левой рукой, которые в свою очередь предательски звенели, потому как стеклянные.

– Да вижу я, какой подарочек подружке тащишь. Хотя неоднократно предупреждал тебя, чтобы ты своё зелье подальше от бараков держала. Осуждённые пьют, а потом на работу не выходят. И тем самым, увеличивают себе срок пребывания здесь. Ты баба уже отсидевшая, и законы наши знаешь. Или в барак хочешь переехать, когда я тебе за нелегальную торговлю срок впаяю? Сертификат, лицензия есть на алкоголь? А налоги платишь? Вот, то – то и оно, не платишь. А у меня как раз деревня то, с экономическими преступлениями тесно связана. Последнее предупреждение тебе даю, поняла? – грозно сказал Олег Михайлович, подойдя к ней вплотную.

– Да как не понять – то? Не первый раз угрожаешь, что лишишь меня заработка. А на что жить прикажешь? В курятник меня не берут, шахты закрыты давно. Как жить? – не унималась баба Катя, пытаясь не уронить свою драгоценную ношу, которая всё время порывалась соскочить в сугроб.

– Ты меня на жалость не бери. Сказал – посажу, значит так и сделаю. Поняла? – вытаскивая из её шубы бутылки, продолжал воспитывать её Олег Михайлович. Потом каждую бутылку сам открыл, и на снег вылил. Надо отдать должное, Екатерина Дормидонтова молчком вытерпела экзекуцию. Слезу скупую вытерла, и тару стеклянную после опустошения её, подобрала.

– Бывай, баба Катя. Не советую со мной шутить – сказал он ей на прощание и дальше пошёл по улице, наслаждаясь свежим, морозным воздухом.

Проходя мимо засыпающих потихоньку домов, он внимательно всматривался в каждое окно, ругая по – стариковски прогнившую насквозь структуру правоохранительных органов, банковских неразумных схем, с которыми не справляются простые обыватели и саму судьбу, забросившую его в этом богом забытый город и деревню, о которой давно никто не помнил. Но он – то был здесь, и снег этот, и вечный мороз – он любил. А значит, нужно продолжать наводить порядок, чинить разваливающееся хозяйство, воспитывать нерадивых баб. И с этими невесёлыми мыслями он шёл по улице, с надеждой найти порядок.