Я не бежал. Я просто ушел. Ушел, чтобы построить новую крепость, где не было ее призрака. Но я ошибся. Моя новая империя, чистая и легальная, это просто золотая клетка, куда я запер свое чувство вины. И каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу не Доминика Пирса, а человека, который дополз до спасения, оставив позади все, что любил.

Я никогда не искал света. Свет всегда находил меня сам, обычно в самые неподходящие моменты, и обычно он приходил в обличье Мэдисон. Теперь, когда этот свет погас – вырван из цепи мироздания самым жестоким и бессмысленным образом, я остался в абсолютной, милосердной тьме, которую так давно заслуживал.

Мой кабинет, расположенный на шестьдесят пятом этаже, был выдержан в той же эстетике: черная сталь, матовое стекло, ни единого яркого пятна. За окном расстилался ночной город, океан огней, который я воспринимал как карту болезней, которую мне предстояло выжечь.

Фонд. "ДоМэ". Я соединил наши имена, Доминик и Мэдисон, и вложил в эту аббревиатуру каждый цент, который у меня был, каждый моральный компромисс, на который я пошел, и каждую крупицу своей неутолимой, гниющей вины. Мэдисон ненавидела эту тьму. Она ненавидела наркотики, которые уничтожали чужие жизни. Она ненавидела торговлю людьми, которая превращала людей в товар. Она, жившая в мире идеальных, солнечных принципов, не понимала, как такие вещи могут существовать.

Именно поэтому я открыл "ДоМэ". Это не благотворительность, а, скорее, алтарь, который я выстроил, чтобы запереть себя, чтобы принести себя в жертву той войне, которую она не выносила, но которую я должен был вести.

Моя компания это хирургический инструмент. Мы не ждем полиции. Мы не собираем доказательства для суда. Мы ищем в самых глубоких, самых грязных ямах, куда закон не осмеливается заглядывать, и мы сжигаем их дотла. Мои люди бывшие военные, оперативники, хакеры, тени, которых можно нанять. Они не спрашивают о методах. Им просто нужна цель, и у меня их бесконечное количество.

Каждая успешная операция, каждая обезвреженная сеть, каждый освобожденный ребенок это не победа. Это просто еще один гвоздь, который я забиваю в крышку своего гроба, чтобы убедиться, что моя боль и мой гнев никогда не смогут выбраться наружу и нанести вред кому-то еще, кроме меня. Я должен был что-то сделать. Если бы я просто сидел, позволяя этой боли разъедать мои внутренности, я бы превратился в монстра. Возможно, я уже им стал, но, по крайней мере, теперь я монстр, который направляет свою ярость в правильное русло, в то, что Мэдисон, наверное, посчитала бы искуплением.

Но искупления нет. Я знаю это.

Её смерть была моей ответственностью, моим провалом, моим проклятием. "ДоМэ" – это не способ вернуть ее или сделать мир лучше. Это всего лишь замок, который не дает моей душе окончательно развалиться на части. Я запер всю свою любовь, свою скорбь, свой здравый смысл и свои воспоминания о ее смехе внутри этих стальных стен и бетонных этажей. Пока я занят охотой на тех, кто взял у мира то, что он не мог вернуть, я не думаю о том, как этот мир взял у меня мою единственную причину жить.

Раздался тихий стук. Мой заместитель, Элайджа, вошел, неся отчеты. Его лицо было усталым, но жестким. Он знал, что я делаю. Он видел, как я сгораю, но он не говорил ни слова.

– Нам нужно перебросить больше средств в Европу, Доминик. Сеть работорговли на Балканах разрастается быстрее, чем мы думали. Там нужна большая огневая мощь, – сказал он тихо.

Я не поднял глаз, медленно проводя пальцем по трещине на кружке.

– Увеличьте бюджет. Увеличьте команду. И скажите им, чтобы они не возвращались, пока не найдут его лидера. Мне нужны имена, Элайджа. Мне нужна голова змеи.

– Понял.

Он развернулся и вышел, оставив меня снова одного в этом храме скорби. Фонд был моим убежищем. Моя тюрьма. И единственное, что связывало меня с мёртвой девушкой, которая верила, что в этом мире еще есть место для добра.

Я наклонился вперед и сцепил руки. Это была не жизнь, а принудительные работы. И пока хоть один ребенок страдает, пока хоть один наркоторговец дышит, пока эта аббревиатура "ДоМэ" висит над моей головой, я буду здесь. Навечно.

Я чувствовал себя холодом, воздух здесь всегда был густым, пахнущий дорогим виски, старым деревом и неиспользованным могуществом. Я нажал кнопку селектора, не отрывая взгляда от полированного мрака рабочего стола.

– Клэр, – мой голос был сухим, как старый пергамент.

Ответ пришел мгновенно, как и всегда. Она была образцом эффективности, этажом ниже, всегда настороже. Но я также знал, что она была натянута как струна, готовая порваться от любого слова, любой мимолетной улыбки, которые она могла истолковать как разрешение.

Дверь моего кабинета открылась и закрылась с едва слышным щелчком. Я услышал приближение ее каблуков по ковру, и этот ритм был слишком быстрым, слишком торопливым. Я не успел поднять голову, как она остановилась прямо у стола. Необычно близко.

И тут раздался тихий шорох, звук дорогой шерсти, скользящей по нейлону чулок. Я, наконец, поднял глаза.

Клэр стояла на коленях.

На паркете. Прямо передо мной. Ее голова была опущена, длинные черные волосы ниспадали, скрывая выражение лица, но поза говорила громче любого стона. Покорная, податливая, готовая предложить ту дешевую имитацию близости, которую она, очевидно, видела в моих холодных глазах. Ее духи, слишком навязчивые для этого времени суток, отравляли воздух моей одиночной камеры.

Внутри меня не шевельнулось ничего. Ни желания, ни раздражения. Только ледяная пустота. Я был слишком опустошен, чтобы использовать кого-то настолько доступного. Она ошиблась. Она приняла мое требование о присутствии за запрос о владении.

– Встань, Клэр, – я произнес это так тихо, что звук едва долетел до нее, но в нем была сталь, которая могла переломить хребет.

Она вздрогнула. Ее руки, которые только что начали подниматься к краю стола, замерли. Затем, с поразительным усилием, она подняла голову. Ее глаза, в которых смешались стыд и непонимание, встретились с моими, а потом быстро потухли, когда она поняла свою ошибку.

– Я прошу прощения, мистер Пирс, – пробормотала она, поспешно, неуклюже поднимаясь.

Ее щеки залила краска, которую я не видел годами.

– Мне нужна информация, Клэр. Не ваше тело, – я не смягчал тон.

Зачем? Это была ее глупость, ее проекция.

– Я хочу знать, как обстоят дела у моей матери.

Она застыла. Задание было неожиданным.

– Вашей матери? Вы имеете в виду миссис Пирс?

– Именно. Мне нужен ее текущий адрес, ее состояние, ее контакты. Всё. Немедленно и конфиденциально. Вы поняли?

– Да, сэр. Я займусь этим прямо сейчас.

Она повернулась и почти бегом покинула кабинет. Она не захлопнула дверь, она просто исчезла, и тяжесть тишины, оставшаяся после нее, была почти физически ощутима.

Я откинулся на спинку кресла. Моя мать.

Я не видел ее с того проклятого дня. С того дня, как она ушла, забрав лишь дорожную сумку и свой сломанный мир. Она потеряла мужа, моего отца, человека, который научил меня холодному расчету. И она потеряла своего младшего сына, моего брата, того, кто был чистой совестью нашей семьи, единственным источником света по ее мнению.

И всё это было из-за меня.

Всё из-за моей любви. Из-за того, что я желал ее, этого ядовитого цветка, с такой разрушительной силой, что мир вокруг нас развалился на части. Эта любовь была не вдохновением, а молотом, который раздробил всё святое, что у меня было. Мой отец умер от рук Мэдисон. Мой брат, он сгорел в том доме, убегая, пытаясь спастись от последствий моего безумия.

Теперь осталась только мать, последняя живая свидетельница моего преступления. И я не мог ее видеть. Я не мог дышать в одной комнате с той, кто смотрела на меня и видела в моих глазах убийцу своей семьи, сотворённого из невыносимой, эгоистичной страсти.

Но я должен был знать. Я должен был убедиться, что она достаточно далеко, достаточно сломлена, чтобы не прийти и не потребовать от меня того, что я никогда не смогу вернуть.

Глава 4.

Дно Колодца.

Металлический привкус полуночи сменился темной, вязкой горечью. Двенадцать ударов часов на приборной панели были не просто концом дня, а началом моего личного, нескончаемого завтра. Я сжал руль, ощущая, как кожаная оплетка скрипит под пальцами, и заставил себя нажать на газ.

Поначалу я искренне намеревался поехать домой. В эту стерильную, слишком большую квартиру, где я представлял, как валюсь в постель, пытаясь обмануть сознание и дотянуть до утра, когда солнце, словно белая, назойливая ложь, снова заставит меня притворяться живым.

Но потом, на проспекте, ведущем к моему безрадостному убежищу, я резко дернул руль. Словно невидимая рука схватила меня за воротник и потянула прочь от света. Дом это ловушка, где стены слушают мои мысли, а ее призрак сидит напротив, молча и осуждающе. Нет. Сегодня ночью мне нужна не тишина. Мне нужен шум, заглушающий память.

Я направил бронированный, черный, как ночь, ягуар к "Харону". Приватный клуб. Моя личная гавань на реке Стикс. Я купил себе членство не ради статуса, а ради анонимности, ради возможности упасть и знать, что никто из своего круга не поднимет тебя, чтобы прочитать мораль. Это было место, где я иногда искал не утешения, а забвения, коротких, дорогих, пустых моментов, чтобы вытравить из головы образ Мэдисон.

Остановившись в тенистом переулке, я заглушил двигатель. На мгновение воцарилась тишина, более гнетущая, чем грохот мотора. Завтра. Завтра будет ровно год, как я потерял все: свое имя, свой бизнес, свою чертову жизнь. И, конечно же, ее. Мэдисон. У этой годовщины не было имени. Это была просто черная дыра в календаре.

Швейцар, мужчина с лицом, высеченным из камня, принял мою членскую карту. Это был кусок вороненого металла, тяжелый и холодный, как надгробие. Он скользнул взглядом по моему лицу, не проявив ни единой эмоции, и распахнул тяжелые дубовые двери, впуская меня в темноту.

Внутри пахло дорогим виски, тлеющим сандалом и чем-то неуловимо опасным. "Харон" никогда не был громким. Здесь все было приглушено: свет, музыка, голоса. Движения людей были медленными и хищными, как у ночных зверей.

Я направился к барной стойке, моему обычному месту, когда из тени, словно сотканная из клубов дыма, вышла девушка. Ее платье было слишком красным для этого полумрака, а глаза слишком внимательными.

– Доминик, – прошептала она, ее голос был низким, как виолончель, и пропитанный привычной, но от этого не менее фальшивой, близостью.

Она знала мое имя. Все здесь знали, кто покупает самые дорогие напитки и никогда не улыбается.

– Ты выглядишь так, будто тебе нужно кое-что забыть. Пошли, наверху есть комната, где мы могли бы уединиться.

Она положила тонкую, прохладную руку мне на предплечье. В другое время, возможно, я бы согласился. Это была бы еще одна пустая страница, залитая чужим запахом, временный анестетик.

Но не сегодня. Не накануне черной даты. Я почувствовал отвращение, которое было направлено не на нее, а на себя, на свою потребность в такой дешевой замене. Завтрашний день требовал уважения. Или, по крайней мере, полного отсутствия чувств.

Я мягко, но решительно сбросил ее руку.

– Нет, спасибо, Лили, – мой голос был сухим, как песок.

Я даже не помнил, откуда знаю ее имя, но это было неважно.

– Сегодня мне не нужны утехи. Сегодня я пришел просто напиться. Утопить. Все.

Ее внимательный взгляд скользнул по мне, и, к ее чести, она не стала настаивать. Она просто кивнула, исчезая так же бесшумно, как появилась, оставив после себя лишь легкий шлейф искусственных духов.

Я сел за бар, спиной к залу. Единственное, что имело значение это блеск льда и темно-янтарный цвет виски в стакане. Завтра я буду трезвым. Завтра я буду помнить каждый проклятый момент, как и положено на поминках. Но сегодня, этой ночью, я собирался достичь дна. И единственным способом это сделать было полное, абсолютное и купленное забвение.

Время не просто текло, оно растворялось, как сахар в воде, оставляя только липкий, тошнотворный осадок. Я потерял счет часам где-то между шестым и седьмым стаканом виски, но знал, что это было достаточно времени, чтобы превратить Доминика владельца неплохой компании, в Доминика, кусок обугленного, орущего мяса, который едва удерживался на барном стуле.

Голова гудела, внутри черепа отдавался глухой, пульсирующий бит, который, казалось, был единственным доказательством моего существования. Я был в хлам. Полностью.

Сквозь мутную пелену пришло единственное ясное осознание: я не могу, черт возьми, сесть за руль своего черного ягуара. И не должен. Последнее, что мне нужно было, это закончить вечер в наручниках или, что хуже, в морге, прихватив с собой кого-то невинного. Я с трудом сунул руку во внутренний карман, вытащил телефон – тяжелый, холодный брусок, который сейчас ощущался как чужеродный предмет.

Надо вызвать такси. Всего лишь нажать пару кнопок.

Я разблокировал экран, и яркий свет ударил по сетчатке, вызвав приступ слепящей боли. Я зажмурился, потом снова открыл глаза и попытался сфокусироваться на приложении. Буквы. Они не просто дрожали, они расплывались, сливаясь в нечитаемый, бессмысленный серый узор. Каждая попытка ткнуть в нужную иконку приводила к тому, что палец промахивался и нажимал на что-то совершенно бесполезное, вроде погоды в Цюрихе или старой фотографии Мэдисон.

Отчаяние, холодное и острое, как осколок льда, пронзило мне грудь. Я был заблокирован, обездвижен собственным саморазрушением, не в силах даже уехать отсюда.

– Доминик, ты идиот.

Голос, спокойный и низкий, прорезал этот туман. Я медленно, с усилием повернул голову. Лили. Она стояла рядом, ее волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза, как всегда, излучали странное, утомившееся терпение.

Она мягко, но твердо выхватила телефон из моей ослабевшей руки.

– Я вызову, – сказала она, не задавая вопросов, не выказывая презрения, только деловитую усталость, – Вставай. Я отвезу тебя домой.

Следующий час – это набор бессвязных, кинематографических кадров: холодный ночной воздух, обжигающий легкие, запах ее парфюма в салоне ее маленького, аккуратного вольво, тихий рокот двигателя, который казался оглушительным. Она вела машину, держась за руль обеими руками, сосредоточенная и далекая. Я чувствовал себя ребенком, которого тащат от наказания, слишком пьяным, чтобы бунтовать, слишком сломленным, чтобы быть благодарным.

Мы приехали. Подъем по лестнице – пытка, каждый шаг отдавался ударом молота в мозг. Я не помню, как мы добрались до спальни, но помню прикосновение ее рук, когда она стягивала с меня пиджак и галстук, ее лицо в метре от моего.

Она уложила меня в кровать, заботливо подложила подушку под голову. В тот момент, когда ее рука коснулась моего лба, горячего, влажного, все рухнуло. Реальность, которую я так старательно пытался утопить, исчезла.

Я смотрел на нее. На Лили. Но это была не она. Не ее сдержанное, строгое лицо. Сквозь пьяный бред, сквозь ядовитый дым виски и отчаяния, я увидел ее.

Мэдисон.

Ее глаза. Ее черты, которые всегда казались слишком хрупкими для того, чтобы выдержать мир. Она была здесь. Вернулась.

Я потянулся, хватаясь за ее запястье. Ее кожа была теплой, живой.

– Мэдисон? – мой голос был хриплым шепотом, словно я не пользовался им годами, – Ты вернулась? Ты здесь, со мной?

Лили попыталась высвободить руку. Она выглядела обеспокоенной, но не испуганной. Но я держал крепко, словно она была якорем, единственным, что осталось от утонувшего корабля.

– Ты еще любишь меня, Мэдисон? Скажи мне, что ты по-прежнему любишь меня.

Слезы, которых я не проронил за все прошедшие месяцы, хлынули, жгучие и обжигающие. Я наклонился вперед, прижавшись лбом к ее руке.

– Прости меня. Ради Бога, прости. Моя любовь, она была больной. Я знаю. Она была раковой опухолью, которая должна была быть только во мне, но она уничтожила нас всех. Нас двоих. Меня, тебя. Я не хотел. Я просто любил слишком сильно, любил с таким уродливым, разрушительным эгоизмом. Прости, что я сломал тебя. Прости, что не смог тебя спасти от самого себя.

Я говорил это ей, Мэдисон, в ее вернувшееся, прощающее лицо. Но когда я поднял взгляд, чтобы увидеть ответ, реальность на секунду пробилась сквозь туман. Передо мной было обеспокоенное, растерянное лицо Лили. Она смотрела на меня, как на пациента в приступе.

Но я уже снова погрузился в бездну. Я видел только Мэдисон. Я чувствовал, как моя испорченная, болезненная любовь к ней превратилась в пепел и теперь жгла не только ее, но и каждого, кто случайно попадал в мой радиус. И я был слишком пьян, слишком сломлен, чтобы перестать гореть.

– Пожалуйста, вернись, – прохрипел я, прежде чем тьма, наконец, поглотила меня, – Пожалуйста.

Глава 5.

Утро, которое не наступило.

Мир вернулся ко мне не нежным рассветом, а тупым, раскалывающим ударом по черепу. Это было не пробуждение, а скорее насильственное возвращение в тело, которое я, кажется, стремился покинуть всю ночь. Я лежал на спине, уставившись в потолок, и каждый удар сердца отдавался тяжелой пульсацией, будто кто-то забивал гвозди мне в виски.

Я медленно перевернулся, ощущая на языке привкус вчерашнего виски и чего-то еще, чего-то более горького и едкого, чем алкоголь. Воспоминания нахлынули не отдельными картинками, а единым, густым, липким потоком. Ночь. Опять эта проклятая, безумная, отчаянная ночь, когда я заглушал свою вину до тех пор, пока стены не начинали плыть.

И потом Мэдисон.