Мэдисон была моей высшей справедливостью, моим единственным смыслом, и я не мог позволить ей просто исчезнуть в небытие, получив свободу, которую она не заслужила. Я знал, что она не вернется по доброй воле. Она никогда не делала ничего по доброй воле, если это не приносило хаоса и разрушения. Ее свобода была моим унижением. Ее отсутствие было моей смертью.

Мне нужен был план, простой, но неотразимый крючок, который заставил бы ее выйти из тени.

Первым шагом был старый фамильный дом. Он стоял в горах, пропахший воспоминаниями, которые я предпочитал не трогать. Я убедил себя, что еду за документами, за какой-то давно забытой закладной, которая, возможно, пригодится в грядущих судебных разбирательствах. Лгал, конечно. На самом деле, я просто нуждался в воздухе, который она когда-то осквернила своим присутствием.

Я вошел в дом с ощущением, будто пересекаю границу между реальностью и психозом. Мрачная тишина, глотающая все звуки, была оглушительной. Солнце пробивалось сквозь грязные окна, освещая вихри пыли, похожие на призраков. Я поднялся на второй этаж, ища ключ в рабочем кабинете отца, когда услышал звук.

Тихий, нерешительный скрип. Не пыль, не ветер. Человек.

Я замер, прислушиваясь. В конце коридора, у двери в пустую гостевую комнату, стоял Эйден. Он был один, его тело казалось тоньше, чем я помнил, а глаза, когда он повернулся и увидел меня, мгновенно наполнились ужасом и покорностью. Он был ошеломлен, застигнут врасплох, видимо, приехал сюда по какой-то своей, незначительной причине.

Эйден.

Это был не просто шанс. Это было божественное вмешательство. Это был тот самый, идеальный, незапланированный бонус.

Он не успел вскрикнуть, не успел убежать. Мой разум работал с холодной, отточенной точностью. Я преодолел расстояние между нами за два шага, и моя рука, сильная и внезапная, сомкнулась на его горле. Я не давал ему задохнуться, просто лишал голоса. Эйден не сопротивлялся, его тело обмякло от шока и страха. Он был как пустая, податливая оболочка.

Взять его в заложники было до абсурда легко.

Я тащил его по коридору, вверх по лестнице, в темноту комнату, где пахло сыростью и гнилью. Я привязал его к тяжелой старой трубе. Эйден только всхлипывал, его глаза умоляли, но не вызывали во мне ничего, кроме отстраненной удовлетворённости. Он был моим трофеем. Моим рычагом.

Я взглянул на часы. Мне нужно было всего несколько часов, чтобы настроить сцену, прежде чем я сделаю первый звонок.

Мэдисон, моя ненаглядная. Ты, должно быть, думала, что сбежала. Но покой это роскошь, которую я никогда тебе не позволю. Теперь у меня есть то, что для тебя ценно. И теперь ты встретишься со мной вновь.

Телефон в руке казался холодным и невесомым, словно осколок льда, но я ощущал его вес, вес неминуемого конца, который он должен был принести. Не для меня, конечно. Для мира, который осмелился построить вокруг Мэдисон свои собственные стены, пытаясь отгородить ее от меня. Какая наивность.

Я сидел в темноте, свет единственной лампы, запертой в соседней комнате, тонкой полосой просачивался под дверью. Там, в этом крохотном, временном аду, ждал Эйден. Он не был целью, всего лишь рычагом, очень тонким и острым инструментом, который я должен был использовать с предельной точностью. Я не питал к нему ненависти, только безразличие, смешанное с лёгкой досадой. Его существование было ошибкой в моем уравнении, переменной, которую требовалось обнулить или, что еще лучше, обратить в мою пользу.

Я набрал номер Мэдисон. Гудки звенели в моей голове, как похоронные колокола ее прежней, скучной жизни. Я знал, что она ответит, знал, что услышу этот сбитый, слегка хриплый голос, который преследует меня в каждом сне.

– Эйден? – ее голос.

Он всегда звучал как разбитая струна.

– Не совсем, милая.

– Доминик, я не знаю, как ты получил этот номер, но.

– Не надо лжи, Мэди. Нам уже не нужны эти милые игры, не правда ли? Особенно теперь, когда у меня в руках кое-что, что имеет для тебя ценность. Большую, чем вся твоя месть.

Наступила тишина. Долгая, тяжелая пауза, в которой я мог слышать, как её дыхание прерывается. Это был момент, когда ломается воля, момент, когда человек понимает, что все его убежища сгорели дотла.

– Что ты сделал?

– Что я сделал? Я поймал вора. Твоего маленького, преданного друга. Он был так неосторожен, пробираясь в старый дом Пирсов. Наверное, он надеялся, что там пусто. Как наивно. Он попал в ловушку, которую ты сама мне расставила, дорогая. В ту, что предназначена для твоих самых любимых.

Я услышал сдавленный всхлип, тихий, как шелест страниц, которые она так любила читать.

– Отпусти его, – потребовала она.

– Нет. Ты вернешься домой. Одна. Без полиции, без адвокатов, без твоих грязных маленьких трюков. Приезжай, и мы поговорим о том, как ты будешь платить. У тебя есть два часа, чтобы подумать о нашей супружеской жизни. И о том, что значит настоящая боль, Мэдисон. Не финансовая. Личная.

Я оборвал звонок.

Мне не нужно было ждать ответа, не нужно было слушать ее мольбы, ее торговые предложения. Я знал. Я видел ее душу, словно она была выставлена на всеобщее обозрение, и знал, что она не предаст свою совесть, не позволит крови Эйдена лечь на ее руки, даже если это означало броситься в мою ловушку. Я был уверен в ее моральном компасе, ее слабости, ее величайшей ошибке – способности любить.

Имея в запасе час, я поднялся. Мои движения были медленными, размеренными, лишенными какой-либо суеты. Я прошел к соседней комнате.

Эйден был привязан к старому стулу, глаза завязаны плотной черной тканью, рот заклеен. Он не был избит. Он просто сидел, его тело напряжено, как тетива. Он услышал, как я вошел, и его дыхание сбилось. Он был молодым, сильным парнем, но сейчас он был ничем, лишь пустым сосудом для моего сообщения.

Я снял повязку с его рта, открыл бутылку воды и поднес к его губам. Он жадно отпил.

– Не пытайся кричать, Эйден. Никто тебя не услышит. И не бойся. Ты не моя цель. Ты ключ. Я скоро вернусь. Спи. Расслабься. Твоя судьба, как и моя, находится в руках Мэдисон. Она придет. Она всегда приходит, когда я зову.

Я закрепил его кляп обратно. Я оставил Эйдена не одного. Я оставил с ним надежду, а это хуже, чем любой страх. Это сделает его податливым.

Времени было мало, но час – это целая вечность, когда ты должен завершить то, что начал много лет назад.

Проблемы, которые нужно было решить, были не внешними. Они были внутри меня, шептались о сомнениях, о слабости, о той реальности, в которой я мог бы просто попросить ее вернуться. Но я не мог. Она не должна вернуться. Она должна быть завоевана, взята как моя собственность.

Я сел в машину. Городская ночь была моим соучастником, тихая, влажная, пахнущая озоном и отчаянием. Я ехал по пустым улицам, и каждый поворот, каждый пройденный квартал был шагом к необратимости. Я слушал тишину, эту идеальную, акустическую пустоту, в которой голос совести наконец-то исчез.

Всю мою жизнь мне твердили, что нужно держаться на расстоянии. Что я слишком интенсивный, слишком требующий, слишком темный. Они не понимали. Это не темнота, это глубина. А Мэдисон была единственным существом, способным выдержать эту глубину, единственным человеком, который мог видеть мой истинный облик и не отворачиваться, а только бояться. Этот страх – это была её форма любви, ее способ сказать.

Ты реален.

Мое сердце было механизмом, работающим на абсолютном знании. Я не просто хотел ее. Я нуждался в ней, как хищник нуждается в воздухе. Она была моим оправданием, моей целью, моей самой прекрасной ошибкой. Все, что я делал, от самого нежного прикосновения до самой жестокой угрозы, было продиктовано необходимостью держать ее близко, чтобы я мог дышать.

Я чувствовал, как бетонная крошка скрежещет под подошвами моих ботинок, каждый шаг – громкое, неуместное объявление о моем возвращении. Воздух был холодным, с запахом земли и угасающей надежды, который, казалось, я вдыхал годами. Внутренний двор, когда-то залитый солнечным светом и обещаниями, теперь казался черно-белым кадром из старого фильма, где все углы заострены, а тени слишком густые.

Она была в доме. Я увидел это сразу. Не по свету, его не было, а по едва уловимому, инстинктивному ощущению, что пустота, которую я носил в груди, вдруг нашла свой центр тяжести. Мэдисон.

Мое сердце, этот давно забытый, изношенный механизм, совершило болезненный рывок. Доминик Пирс, отброс с разбитой душой, почувствовал что-то похожее на радость. Но радость это слабость, это трещина в броне, которую я выковал годами лжи и насилия. Я не мог этого показать. Я даже не мог позволить себе насладиться этим чувством в тишине. Оно было слишком опасным.

Я медленно толкнул парадную дверь. Она не была заперта. Это был еще один намек, еще один шаг в этой дьявольской игре, где правила были написаны ее пальцами на моей коже.

Она ждала в гостиной. Освещенная лишь тусклым светом из окна, Мэдисон стояла по среди комнаты.

Я замер на пороге. Мне не нужно было слов. В этот момент, когда она повернула голову, и ее глаза, полные лунного серебра и льда, встретились с моими, я понял: это мой последний шанс. Не шанс на спасение. Шанс на завершение.

– Мэдисон. Знаешь, ты устроила настоящий беспорядок. Моя репутация. Ну, она сейчас не стоит даже медного гроша.

– Ты не понимаешь, Доминик. Ты думаешь, я сражаюсь за деньги или за имя. Как наивно. Ты говоришь, забудем обо всем. Но я не могу забыть. Я не могу дышать, пока каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу отражение того, что ты сделал со мной.

– Ты ведь знаешь, Мэдисон, что самое смешное во всем этом? Самое восхитительно, отвратительно ироничное? Ты ненавидела меня. И ты должна была меня ненавидеть. Я заслужил каждый твой взгляд, полный презрения, каждое твое отчаяние, каждую пролитую слезу. Но ты не смогла жить без любви. Тебе нужен был спаситель. И когда я, Доминик, не смог им стать, ты отдала свое сердце кое-кому другому. Незнакомцу. Тому, кто носил маску.

– Замолчи, – просила она.

– Зачем? Это же лучшая часть истории. Ты бежала от меня прямо в объятия Ника. Ты была моим наваждением. Поэтому я дал тебе кого-то, кто был бы достоин твоей любви. Я создал Ника. Ник Мэдисон. Ник – это я.

Я ожидал реакции. Гнев, отрицание, крик. Что-то, что дало бы мне право оттолкнуть ее, защититься, начать все сначала, как я всегда делал. Я надеялся, что, признавшись в этом ужасном, гниющем обмане, я разрушу ту конструкцию, которую мы оба так тщательно возводили.

Но я ошибся.

На ее лице не было удивления. Только глубокая, тяжелая печаль. Она знала. Возможно, всегда знала.

Ее рука поднялась, и я, по глупости, подумал, что она потянется к моему лицу, к моему лбу. Но она сжимала пистолет. Маленький, серебристый, он выглядел почти игрушечным в ее тонких пальцах.

– Ты загнал нас в угол, Доминик. Своей больной, собственнической, удушающей любовью. Ты заставил меня поверить, что ты единственный, кто может выдержать мою тьму. Но ты ее не выдержал. Ты ею наслаждался. И ты должен за это заплатить.

– Скучно. Давай уже. Сделай что-нибудь.

И в следующее мгновение мир взорвался.

Выстрел был оглушительным в тишине дома. Жгучая, нестерпимая боль разорвала мою грудь, отбросив меня к дверному косяку. Я упал, хватаясь за воздух, а голова гудела, но я все еще видел ее.

Она стояла надо мной, ее лицо было маской из слез и решимости. Мэдисон опустила пистолет. Она не стала добивать. Это было слишком милосердно.

Она бросила его на пол. Затем, не отводя взгляда от моих глаз, она достала из кармана зажигалку. Я видел, как маленький огонек вспыхнул и затрепетал, прежде чем она бросила ее

– Твоя больная любовь погубила тебя. Она была слишком велика. Она пожирала. А я не позволю, чтобы нас обоих постигла такая участь.

Огонь уже ревел, становясь моей единственной компанией. Я лежал на полу, чувствуя, как жар обжигает мою кожу, как дым заполняет легкие. Это был не ад. Это был конец. И я, Доминик Пирс, наконец-то был рад, что мне не нужно больше притворяться. Ни Ником, ни Домиником. Просто пеплом.

Глава 3.

Эхо Чистоты.

Холодный мрамор моего нового кабинета отражал огни города – чистые, яркие, незапятнанные. Спустя год они все еще казались мне чужими. Я перестроил все. Буквально. На руинах того, что когда-то было моим домом и моей гордостью, теперь стоял некрополь, а моя империя возродилась из пепла, словно Феникс, но с одним ключевым отличием: этот Феникс отказывался дышать старой грязью.

Моя новая репутация была безупречна, выглажена, как свежее белье. Никаких наркотиков, никаких сделок на задворках. Только легальность, блеск и счета, которые можно предъявить любому аудитору, даже самому дотошному. Я хотел, чтобы она была чиста, как слеза младенца. Но это было не искупление. Это было самонаказание.

Каждое утро, когда я смотрел на панораму города, где каждый небоскреб был теперь под моим контролем, я видел лишь одно пустое место внизу – место, где раньше стоял тот дом. Там я потерял все. Брата. Репутацию. Все, что делало меня Домиником Пирсом. Но самая глубокая, самая отравляющая потеря была в одном имени, которое я вырезал на внутренней стороне своих век.

Мэдисон.

Пуля, которую она оставила в моей груди, была лишь царапиной по сравнению с тем, что осталось внутри. Физическая боль ушла через пару месяцев. Но та, другая, психологическая, она гноилась, превратившись в хроническую, ноющую пустоту, которая требовала тишины, но приносила лишь оглушительный шум ее последнего вздоха.

Я сжал стакан с виски, и лед болезненно затрещал, но звук был welcome. Он заглушал скрип огня.

Дым. Это было первое, что прорвалось сквозь пелену боли, когда я очнулся. Я лежал на полу, и грудь горела так, словно ее приложили к раскаленному металлу. Но жар от огня был сильнее. Я повернул голову, и мой мир рухнул окончательно.

Она. Мэдисон.

Она лежала рядом, ее волосы были рассыпаны по искореженному паркету, покрытому сажей. Я попытался пошевелиться, но каждое волокно моего тела кричало протестом. Я чувствовал ее кровь на своей руке, и это был не мой выстрел, это было не мое наказание.

– Мэдисон, – прохрипел я.

Звук утонул в треске пламени, которое уже облизывало стены.

Я дополз до нее, хватаясь за ее безжизненное запястье. Оно было таким хрупким. Я должен был вытащить ее. Я обязан был это сделать. Мозг, несмотря на шок и потерю крови, отчаянно генерировал команды, но тело не слушалось. Я пытался натянуть ее на себя, пытался поднять, но сила покинула меня. Каждая попытка заканчивалась тем, что я падал обратно, вдыхая все больше едкого дыма.

Я видел ее лицо. Оно было спокойным, почти безмятежным, как будто она наконец-то нашла покой, который я никогда не смог ей дать. Может быть, она и не хотела, чтобы ее спасали. Эта мысль – единственная, что не давала мне сойти с ума тогда.

Я оставался рядом, пока пламя не стало слишком ярким, а воздух слишком густым. Осознание того, что я не могу ее спасти, было хуже, чем выстрел, хуже, чем смерть брата. Это была капитуляция перед судьбой, перед которой я всегда клялся не склоняться.

Я не помню, как дополз до двери. Помню только, как последнее усилие вытолкнуло меня из огненной пасти, и я рухнул на влажную траву. Последнее, что я видел перед тем, как тьма поглотила меня во второй раз, это языки пламени, которые пожирали то единственное, что имело для меня значение.

Я очнулся в белом, стерильном мире больницы. Этот мир был слишком чист, слишком беззвучен. Медсестра сообщила мне, что меня нашли на заднем дворе. Я был единственным выжившим.

Единственный.

Это слово стало моим приговором. Это означало, что я жил, а она нет. Мой брат погиб в огне, и я не смог его защитить. Мэдисон погибла, и я не смог ее спасти.

Когда я наконец выписался, город казался мне чужим. Каждый кирпич, каждый тротуарный камень был пропитан памятью, запахом ее духов, смешанным с запахом дыма. Я не мог дышать этим воздухом, зная, что я проиграл в самую важную ночь моей жизни. Жизнь, которую я вытащил из огня, была бессмысленна, если я не мог разделить ее с той, ради которой все это начиналось.

Я не бежал. Я просто ушел. Ушел, чтобы построить новую крепость, где не было ее призрака. Но я ошибся. Моя новая империя, чистая и легальная, это просто золотая клетка, куда я запер свое чувство вины. И каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу не Доминика Пирса, а человека, который дополз до спасения, оставив позади все, что любил.

Я никогда не искал света. Свет всегда находил меня сам, обычно в самые неподходящие моменты, и обычно он приходил в обличье Мэдисон. Теперь, когда этот свет погас – вырван из цепи мироздания самым жестоким и бессмысленным образом, я остался в абсолютной, милосердной тьме, которую так давно заслуживал.

Мой кабинет, расположенный на шестьдесят пятом этаже, был выдержан в той же эстетике: черная сталь, матовое стекло, ни единого яркого пятна. За окном расстилался ночной город, океан огней, который я воспринимал как карту болезней, которую мне предстояло выжечь.

Фонд. "ДоМэ". Я соединил наши имена, Доминик и Мэдисон, и вложил в эту аббревиатуру каждый цент, который у меня был, каждый моральный компромисс, на который я пошел, и каждую крупицу своей неутолимой, гниющей вины. Мэдисон ненавидела эту тьму. Она ненавидела наркотики, которые уничтожали чужие жизни. Она ненавидела торговлю людьми, которая превращала людей в товар. Она, жившая в мире идеальных, солнечных принципов, не понимала, как такие вещи могут существовать.

Именно поэтому я открыл "ДоМэ". Это не благотворительность, а, скорее, алтарь, который я выстроил, чтобы запереть себя, чтобы принести себя в жертву той войне, которую она не выносила, но которую я должен был вести.

Моя компания это хирургический инструмент. Мы не ждем полиции. Мы не собираем доказательства для суда. Мы ищем в самых глубоких, самых грязных ямах, куда закон не осмеливается заглядывать, и мы сжигаем их дотла. Мои люди бывшие военные, оперативники, хакеры, тени, которых можно нанять. Они не спрашивают о методах. Им просто нужна цель, и у меня их бесконечное количество.

Каждая успешная операция, каждая обезвреженная сеть, каждый освобожденный ребенок это не победа. Это просто еще один гвоздь, который я забиваю в крышку своего гроба, чтобы убедиться, что моя боль и мой гнев никогда не смогут выбраться наружу и нанести вред кому-то еще, кроме меня. Я должен был что-то сделать. Если бы я просто сидел, позволяя этой боли разъедать мои внутренности, я бы превратился в монстра. Возможно, я уже им стал, но, по крайней мере, теперь я монстр, который направляет свою ярость в правильное русло, в то, что Мэдисон, наверное, посчитала бы искуплением.

Но искупления нет. Я знаю это.

Её смерть была моей ответственностью, моим провалом, моим проклятием. "ДоМэ" – это не способ вернуть ее или сделать мир лучше. Это всего лишь замок, который не дает моей душе окончательно развалиться на части. Я запер всю свою любовь, свою скорбь, свой здравый смысл и свои воспоминания о ее смехе внутри этих стальных стен и бетонных этажей. Пока я занят охотой на тех, кто взял у мира то, что он не мог вернуть, я не думаю о том, как этот мир взял у меня мою единственную причину жить.

Раздался тихий стук. Мой заместитель, Элайджа, вошел, неся отчеты. Его лицо было усталым, но жестким. Он знал, что я делаю. Он видел, как я сгораю, но он не говорил ни слова.

– Нам нужно перебросить больше средств в Европу, Доминик. Сеть работорговли на Балканах разрастается быстрее, чем мы думали. Там нужна большая огневая мощь, – сказал он тихо.