Я разжал пальцы, и лилии упали в мутные воды реки. Они не уплыли сразу, они покачивались, их белые лепестки впитывали грязь и холод, символизируя мою тщетную попытку вернуть ей чистоту.

Я сидел так долго, пока боль в коленях не стала острее, чем боль в голове. Я должен был оставить их в том городе, в том доме. Но я не мог. Здесь, у этой безразличной воды, я был наедине со своим безумием, где она могла привидеться мне в любую минуту, и никто, даже Лили, не услышит, как я снова кричу ее имя.

Я просидел у воды несколько часов. Не в поисках ответов, и уж точно не в поисках покоя. Я сидел там, потому что движение воды было единственной формой хаоса, которая не требовала моего немедленного вмешательства. Черная, маслянистая лента, несущая мимо окурки, мертвые листья и обещания, которые не сбылись. Этой ночью воздух был настолько тяжелым и влажным, что казалось, будто он давит на мои легкие, выжимая остатки тепла из костей. Когда я, наконец, поднялся, тело ощущалось чужим – просто сосуд, наполненный усталостью и густой, как смола, безнадежностью.

Я не был в состоянии мыслить. Мой разум был похож на старый, перегруженный сервер, который издавал лишь слабый, непрерывный гул. Каждая попытка собрать воедино связную мысль заканчивалась провалом. Но, как ни странно, это было идеальное состояние для возвращения. Для той работы, которая ждала.

Компания. Я называл ее так, хотя это было нечто гораздо менее официальное, чем следовало бы. Это был бетонный склеп в центре города, скрытый за фасадом несуществующей логистической фирмы. Внутри царил запах озона, высушенного кондиционерами воздуха и пятичасового кофе. Резкий флуоресцентный свет пронзал сетчатку, сжигая остатки речной тьмы. Моя куртка, пропитанная сыростью, казалась неестественно тяжелой в стерильной обстановке коридоров.

На моем столе лежала папка – тонкая, но ее содержимое весило больше, чем любая цементная плита.

Дела не ждут. Моя жизнь давно перестала быть моей, она стала просто продолжением незавершенных операций, бесконечным зачистным циклом, который никогда не приведет к настоящей чистоте. Сегодняшняя задача была такой же, как и сотни других, но ощущалась она как последняя.

Наркоторговцы. Еще одна банда, которая почувствовала себя неуязвимой, еще один гнойник, который нужно было вскрыть и вычистить. Я перевернул фотографии. Лица. Пустые глаза, отчаянные улыбки, татуировки, рассказывающие истории насилия и глупости. Через несколько часов эти лица будут либо искажены ужасом, либо просто погаснут.

– Большая поставка, – пробормотал я вслух.

Сегодня ночью они должны были передать груз, достаточно большой, чтобы отравить целый район на несколько лет вперед. Мы знали место. Старый портовый склад, где стены хранят эхо криков и скрип ржавых цепей. Классика жанра. Все, что требовалось от меня, это быть машиной. Безжалостной и точной.

Я открыл ящик и достал свое оружие. Небрежно, как будто беру ручку. Оно было холодным, тяжелым, и, в отличие от меня, его предназначение было кристально ясным.

Я не мог думать. Это хорошо. Если бы я начал думать о том, что делаю, о том, кого защищаю или, что еще хуже, ради чего, я бы просто рухнул здесь, на грязном ковре. Но работа ждала. Доминик Пирс не имел права на ментальный коллапс. Он должен был уладить дела.

– Сегодня ночью это должно закончиться, – пообещал я пустому офису, и этот обет звучал скорее как приговор.

Я вставил магазин, и металлический щелчок эхом отозвался в моем черепе, заглушая гул усталого разума. Пора. Время снова стать чудовищем, которое они выпустили из клетки.

Глава 6.

Вторжение.

Ночь впивалась в кожу, как миллион ледяных игл. Мы ждали. Я не двигался, вдыхая прогорклый запах промышленных отходов и сырой бетонной пыли. Часы на запястье показывали 03:00. Идеальное время. Время, когда мир спит, а тени глубже, чем могилы. Под моим бронежилетом сердце билось ровно, без того дурацкого стука, который выдает любителей. Для меня это была рутина, механическая разборка чужой жизни, и эта мысль, как всегда, приносила мне странное, холодное удовлетворение.

Элайджа, стоящий справа, издал почти неслышный щелчок, сбрасывая предохранитель. Мой единственный сигнал.

Я сделал глубокий вдох, ощущая на языке привкус никотина и металла.

– Пошли, – прошептал я в гарнитуру.

Голос был сухим, лишенным эмоций.

Вторжение не было штурмом. Это было расчленение. Заглушенный заряд проделал аккуратное отверстие в стальных воротах склада, и мы вошли. Не было ни криков, ни предупредительных выстрелов. Был только звук ломающихся костей и мокрый хруст, когда горячий свинец пробивал плоть. Я видел вспышки дул своих людей – короткие, безжалостные молнии в темноте.

Я двигался через бойню, как хищник сквозь кустарник. Не было места панике или состраданию. Я не видел людей, я видел цели, стоящие между мной и завершением миссии.

Психологическая грань между жизнью и смертью для меня давно стерлась. Я не чувствовал ярости или страха, только холодную, безразличную эффективность. Каждый, кого я встречал, падал с математической точностью. Это был не бой, это была чистка, и мы были ее беспощадным инструментом. Когда в моем углу раздался последний нечеткий стон, наступила тишина, густая и вязкая, заполненная запахом пороха и теплого железа.

Среди разбросанных мешков с товаром и луж, отражавших слабый свет луны, я нашел его. Босс. Он лежал, тяжело дыша, опираясь на гофрированную стену. Пуля Элайджи попала в плечо, вырвав кусок плоти, но не убила его. Я этого и ждал.

Я медленно подошел, позволяя ему увидеть меня. Наступил на руку одного из его мертвых телохранителей, услышав приглушенный треск.

В его глазах – смесь боли, дикого ужаса и, что меня удивило, странного проблеска понимания. Он не умолял, не просил о пощаде. Он лишь хрипел, с трудом выдавливая слова, пока кровь текла из уголка рта.

– Кто вы? – его голос был едва слышен, – "Пристон" это вы, да? Они вас послали?

Слово "Пристон" ударило меня с силой неожиданного взрыва. Это было имя, которое я никогда не слышал, название, которого не было в наших разведданных. Мой тщательно выстроенный мир, основанный на абсолютном знании целей, внезапно пошатнулся. Я замер, и эта пауза, должно быть, длилась не более секунды, но в этой тишине она прозвучала как гром.

– Нет, – сказал я, и мой голос был тверд, как замерзшая земля, маскируя внутренний шок, – Мы не "Пристон".

Он слабо кашлянул. Я наклонился, наши глаза встретились в последние мгновения его сознания. В них не было ответов, только вопрос, который теперь стал моим. Мой палец лег на спусковой крючок. Долгое и мучительное было отложено. Незнание раздражало сильнее, чем любая боль, которую я мог ему причинить.

Глядя ему прямо в глаза, я нажал на курок. Быстрая, чистая точка в конце грязного предложения.

Поднявшись, я оглядел своих людей, которые молча ждали приказа. Я указал на горы белого порошка, упакованного в пластик.

– От всего избавиться. Быстро, без следов. Элайджа, – я повернулся к своему помощнику.

Его лицо было спокойным, как у ангела-убийцы.

– Узнай, что это за к черту "Пристон". Я хочу знать, кто еще решил поиграть на нашей территории. И я хочу знать это к утру.

Утро было таким же грязным и серым, как и моя душа. В моем пентхаусе, расположенном над пульсирующим, гниющим сердцем города, даже рассвет казался не обещанием, а просто сменой оттенков тревоги. Я стоял у панорамного окна, а бетонные джунгли внизу поглощали и пережевывали свои жертвы. У меня не было ни завтрака, ни кофе – только ожидание и этот липкий, знакомый привкус металла на языке, который всегда появляется перед охотой.

Ровно в 6:00, как я и приказал, мой самый невидимый помощник положил тонкую, небрежно запечатанную папку на полированный дубовый стол. Ни стука, ни слова. Он знает, что в моем мире любой лишний звук это потенциальный выстрел.

Я не спешил. Ненавижу спешку. Спешка это паника, а паника роскошь, которую я давно себе запретил. Медленно, с наслаждением продлевая предвкушение, я подошел к столу. Папка. Всего несколько листов бумаги, вместивших в себя имена и мотивы людей, посмевших нарушить симметрию моего порядка.

"Пристон". Глупое, претенциозное название для кучки самопровозглашенных крестоносцев.

Собранной информации было унизительно мало, что само по себе уже говорило о квалификации моих новых конкурентов. Они умели прятаться. Они были призраками, но, видимо, призраками с очень наивными идеалами.

Я прочитал вслух, шепотом, чтобы слова не отдавались эхом в этой слишком большой, слишком тихой комнате.

Их цель предотвратить распространение наркотиков, а также обналичить банковские счета, которые занимались этим распространением.

Я горько усмехнулся. Моя рука, обхватившая стакан с водой, задрожала от этого внутреннего, тихого веселья.

Далее шли имена.

Айзек. Главарь. Умелый хакер.

Это не вызывало у меня ярости, но вызывало расчетливое раздражение.

Но затем было второе имя, вернее, прозвище.

Сон. Девушка.

Я несколько раз прочел это слово. Сон. Это было нечто большее, чем просто кличка. Оно резонировало с той частью моей психики, которую я так старательно замуровал под толщей льда и равнодушия. Сон это ведь то, что исчезает при свете, то, что ты не можешь удержать, но что может оставить после себя глубокий, иррациональный след.

Айзек – это проблема, которую нужно решить. Сон – это эхо, которое нужно заглушить.

Образ этой девушки, названной в честь эфемерного состояния, сразу же стал для меня центром напряжения. Почему? Я не знал её. Может быть, потому, что в моем мире не осталось места для снов, кроме кошмаров. Она была аномалией, мягким пятном в жесткой, цифровой схеме, которую пытался создать Айзек. А мягкое пятно это всегда самая большая угроза, потому что оно непредсказуемо.

Я наклонился к столу, мои пальцы сжались на дереве.

– Что ж. Отлично. Пришло время познакомиться, – прошептал я в пустоту, и мой голос был глухим, как падение камня в колодец.

Телефон на мраморной столешнице издал тихий, настойчивый вибрирующий звук, который мгновенно разрушил хрупкий покой утра. Это был Элайджа – мой единственный якорь в этом болоте. Я не взглянул на экран, просто протянул руку и принял вызов.

– Говори, – голос был низким, едва слышным, но в нем звучал приказ.

– Доминик, – Элайджа звучал напряженно, что для него было редкостью, – Они работают в Северном районе. Три инцидента за неделю.

И тут во мне вспыхнуло то чувство, которое я в последнее время испытывал все чаще. Это была не зависть. Это была не конкуренция.

Если бы они работали в другом городе – в Мидтауне, в Новом Салеме, где угодно, я бы даже не моргнул. Мир велик, и грязь универсальна. У меня не было морального права читать им нотации. Я сам был архитектором этого мрака. Мне было абсолютно все равно, что они делали, с кем, и почему.

Нет. Моя ярость имела другую природу. Она была интимной, территориальной. Она была яростью владельца, обнаружившего, что крысы залезли в его личную кладовую.

– Они занимаются тем же самым, – прошептал я, но это было не сообщение для Элайджа, а констатация для себя, —И знаешь, что меня злит, Элайджа?

Тишина в трубке была ответом.

– Меня злит, что они делают это ЗДЕСЬ. В Вестпорте. В МОЕМ городе. Где я расставил каждый фонарь и заложил каждую тень.

Мое раздражение переросло в холодную, обжигающую обиду. Это было личное оскорбление. Они пришли в мой дом, не постучавшись, не спросив разрешения, не поклонившись моему негласному авторитету. Они занимались этим за моей спиной, используя мою тщательно выстроенную невидимую систему как прикрытие.

Я чувствовал себя преданным. Не людьми – это ерунда. Я чувствовал себя преданным самим городом, который, казалось, должен был служить только мне. Мой контроль должен быть абсолютным, как гравитация. А эти два идиота, эти новые игроки, были аномалией, флуктуацией, которую необходимо устранить, чтобы восстановить баланс.

– Северный район, – повторил я, отходя от окна.

Теперь я смотрел не на город, а на собственное отражение – фигура в тени, с глазами, в которых погас последний отблеск утреннего света.

– Я хочу знать, кто их впустил, и почему они думали, что это сойдет им с рук.

– Что ты планируешь, Доминик? – спросил Элайджа с осторожностью.

Я усмехнулся – коротко, без юмора.

– Я планирую напомнить им. Напомнить всему городу. Что когда ты играешь в шахматы, ты должен помнить, кто сидит на троне. И что король не прощает, когда фигуры двигают без его ведома.

Я взял пальто и ключи от машины. Виски больше не требовался. Кровь в жилах была холоднее и действеннее любого алкоголя.

– Заставь их почувствовать себя видимыми, Элайджа. А потом я сделаю их невидимыми навсегда.

– Доминик, постой, – голос Элайджи был низким, почти шепот, но в нем слышался отчетливый звон паники, – Ты говоришь о войне. Не о напоминании.

Я остановился у порога. Ветер с крыши проникал сквозь щель, заставляя тонкие шторы трепетать.

– А война это всего лишь самое убедительное напоминание, Элайджа. Они забыли, что страх это валюта, которую нельзя подделать. И сегодня вечером я устрою распродажу.

Дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным стуком. На мгновение в пентхаусе повисла мертвая тишина, которую нарушал лишь слабый гул города.

Я уже спускался в подземный гараж. Под ногами хрустел гравий. Яркий свет фар "Корветта" разрезал тьму бетоном, словно скальпель. Никаких телохранителей, никаких сигналов. Сегодня я был один. Король, сошедший с трона, чтобы найти свои пропавшие фигуры. И я не вернусь, пока доска не будет чиста.

Северная часть Верспорта всегда пахла иначе. Воздух здесь был гуще, словно пропитанный туманом и невысказанным ожиданием насилия. Именно этот привкус, этот вызов, я почувствовал, когда впервые пересек условную границу.

Мне не потребовалось много времени, чтобы найти его. Несколько звонков, пара внушающих бесед, и адрес, который я искал, лег мне на ладонь, как мокрая, холодная монета. Айзек. Главарь Пристона.

Я стоял на крыше заброшенного складского комплекса, где они устроили свою штаб-квартиру. Глубокая ночь не скрывала, а, наоборот, подчеркивала четкость моих целей. Ветер трепал ворот моего пальто, а под ним, у сердца, пульсировала одна-единственная мысль: власть.

Пусть они чистят эти улицы от той же отравы, что и мы. Пусть они разыгрывают из себя благородных защитников. Мне было наплевать на их миссию, на их жалкий крестовый поход. Верспорт мой город, и в нем может быть только один контролер, только один центр гравитации. Я.

Они ошиблись, думая, что просто потому, что мы занимаемся схожим делом, мы сможем существовать рядом. Власть это как кислород. Если ты его делишь, оба задыхаются. И я пришел сюда не для того, чтобы делиться. Я пришел, чтобы забрать.

Я спустился. Встреча состоялась в их основном ангаре. Место было огромным, неопрятным, освещенным единственной тусклой лампой, висящей под потолком и отбрасывающей длинные, изломанные тени. Айзек ждал. Он был крупным, с жесткой стрижкой, и в его глазах читалось не удивление, а странное, почти деловое спокойствие. Он знал, кто я. Конечно, знал. Весть о Южном блоке, о моей тихой, беспощадной империи, давно распространилась по Верспорту, как гангрена.

– Доминик, – сказал он, его голос был низким и ровным, без тени страха, – Я догадывался, что ты рано или поздно заглянешь.

– У тебя дурной вкус на оформление, Айзек, – ответил я, делая шаг из тени, – И еще более дурной вкус на территорию.

Я остановился в нескольких футах от него, ощущая, как желчь поднимается к горлу от его наглости.

– Какого черта вы забыли в Верспорте? Это не ваш город. Это не ваша война. Убирайтесь отсюда. Сегодня.

Мои слова были не просьбой. Это был приговор.

Айзек не дрогнул. Он усмехнулся, и это была усмешка человека, который не только готовился к схватке, но и уже просчитал ее исход.

– Я знал, что ты не захочешь конкуренции. Я знаю, как ты ценишь свою монополию. Но подумай об этом иначе, Доминик. Мы сила, действующая под прикрытием. Ты тихий хищник. Зачем нам тратить силы друг на друга? Зачем нам ослаблять себя, когда есть реальный враг?

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым и проницательным, словно он пытался прочитать формулу моей души.

– Мы можем объединиться, Доминик. Ради общего блага. Подумай: две силы, слитые в одну, контролирующие весь город, с Севера до Юга. Мы вырвем эту дрянь с корнем быстрее, чем она успеет дать почки. А потом мы разделим этот город пополам. Не территорию, но власть. Ты держишь Восток, я – Запад. Ты работаешь в тени, я в свете. Мы станем непобедимыми.

Внутри меня что-то сжалось. Это было отвратительное предложение. Компромисс. Уступка. Дележка. Это означало, что моя тщательно выстроенная, чистая пирамида контроля будет осквернена присутствием чужой воли. Мой инстинкт, моя внутренняя тьма кричала.

Уничтожь его. Прямо сейчас.

Но его слова о непобедимости и общем благе зацепили рациональную, хладнокровную часть моего разума. Если бы он был слаб, я бы его убил. Но Айзек не был слаб. Он был умным, и в его глазах я видел то же пламя, ту же жажду, только обернутую в более приличную ткань.

Я не мог просто отказаться от возможности удвоить свою силу, даже если цена, половина моей власти. Или мог? Эта мысль была ядом, и я медленно вдыхал его.

– Общее благо, – прошептал я, и этот звук показался мне чужим в мертвой тишине ангара.

Я поднял руку, чтобы потереть подбородок, но вместо этого мои пальцы непроизвольно сжались в кулак.

– Ты предлагаешь мне стать вторым, Айзек? Ты знаешь, что это не сработает. Что я не умею работать в паре.

– Я предлагаю тебе стать первым, Доминик, – мягко парировал он, – Первым среди равных. Но мы оба будем спать спокойно, зная, что ни один кусок Верспорта не остался без нашего надзора.

Он ждал. Я смотрел в его глаза, и за его предложением о сотрудничестве я видел только одно – угрозу. Угрозу, которая теперь, возможно, была не менее ценной, чем чистота единоличного контроля.

Глава 7.

Абсолютное Уничтожение.

Я закрыл за собой тяжелую, черную дверь, и звук щелчка поглотил дом. Воздух внутри был густым, как старое вино, пропитанным запахом озона после недавней грозы и чем-то неуловимо цветочным, что всегда выдавало ее присутствие.

Лили. Она сидела на кушетке в прихожей, маленькая, неподвижная, как статуэтка из слоновой кости на фоне бархатного дивана. Она не встала, не побежала навстречу, не проронила ни слова, она просто ждала, и в этом было ее проклятие и моя боль. Она была единственным чистым листом в моей жизни, и я знал, что рано или поздно запачкаю его чернилами.

– Я вернулся, – сказал я, и мой голос прозвучал как шелест гравия.

Ее зеленые глаза, такие ясные и откровенные, поднялись и встретились с моими. В них не было упрека, только бесконечное, изнуряющее понимание. Оно было хуже ярости. Ярость можно было отбросить, но понимание требовало ответа, которого у меня не было.

– Ты устал, Доминик, – прошептала она.

– Устал быть здесь. Устал видеть тебя здесь.

Я не смягчил удар. В этом не было смысла. Любое сострадание было бы ложью, а ложь дала бы ей надежду, которую я не мог позволить ей питать.

– Уходи, Лили. Сейчас. Мне нужно побыть одному.