Глава 2. Песок и алмазы

Пролог: Дмитрий Захаров

Спидометр показывал сто двадцать, но казалось, что стоишь на месте. Темная лента асфальта тянулась сквозь бесконечную пустыню, и только пыль, взметаемая колесами, была доказательством движения. Руки на руле лежали расслабленно, но пальцы чуть заметно пружинили на ободе – рефлекс, оставшийся с тех пор, как каждая поездка могла закончиться подрывом. Чёрный «Ленд Крузер» с тонированными стёклами был не машиной, а передвижной крепостью: бронирование днища, усиленный кузов, пара автоматных стволов в укладке за спиной.

Дмитрий смотрел на дорогу, а видел совсем другое. Тени прошлого, какие-то призраки прежних жизней. Они остались там, за горизонтом, в мире, который мы когда-то покинули. Здесь же была только пустыня, война и мы. Вне закона. И кажется, что даже вне времени.

...а где-то сейчас идет снег и падающие снежинки впиваются в усталые лица.

Но тёмная лента дороги всё также уносит в даль, а поднятая машиной пыль, невидимым хвостом вьется позади. И нет больше призраков прежних забот...

Ржавые ворота у КПП со скрипом отъехали в сторону, пропуская командирский джип. Лагерь, разбитый на территории заброшенного аэродрома, был образцом порядка в аду. Восстановленные заграждения, расставленные по периметру пулеметы, постоянные патрули. Он окинул взглядом позиции: часовые на вышках несли службу грамотно, сектора обстрела перекрывались, подходы к единственным воротам простреливались на триста метров. Его школа.

Здесь, в сердце хаоса, Дмитрий чувствовал себя в относительной безопасности. Старый добрый «Калашников» остался на сиденье – такую роскошь он позволял себе только здесь.

– Дмитрэй! – громоподобный голос заставил его обернуться. – Рад видьэть тэбья!

Навстречу бежал Джо, – громадный чернокожий боец. Его лицо расплывалось в улыбке, обнажая иссиня-белые зубы. Он заключил командира в объятия, да так, что Дмитрий почувствовал, как с хрустом сходятся его ребра. Он рефлекторно напряг мышцы корпуса, встречая хватку. Джо был силён, чертовски силён. Не хотел бы он быть его врагом.

– И я рад тебя видеть, брат, – Захаров пару раз хлопнул по спине эту машину для убийств, высвобождаясь из железных тисков. – Не слышно новостей?

– Всё карашьо! – радостно отрапортовал Джо. – Тьихо! Как мыши.

– Хорошо же тебя Николай учит! – Дмитрий слегка улыбнулся, – Недавно только на своем тарабарском бурчал, а сейчас вон как шпаришь. Молодец Людоед, растешь над собой.

– Йа нэ Льюдойэд, я Джо Йевид! – гигант как бы обиженно заворчал.

Его имя уже второй месяц оставалось объектом шуток отряда. Он мог бы прекратить это в любую минуту – просто слегка придушив одного из шутников. Но, похоже, ему было приятно любое внимание, оказываемое его персоне.

А персона у него была ещё та… Шаман одного из местных племен. Двухметровый гигант, с телом покрытым узорами из татуэровок и шрамов. Он присоединился к отряду потому, что счёл это своей жизненной миссией. Казалось, что он разглядел в Дмитрии то, чего тот не видел в себе сам. И стал его телохранителем и верным помощником.

– Вот и славно. Тогда я в штаб, – ответил командир.

«Штаб» был тенью былой мощи – полуразрушенным ангаром для истребителей. Внутри, в тени, собралась «Фортуна». Тридцать человек. Тридцать судеб, перемолотых войной и собранных заново в единый механизм. Дмитрий прошёлся взглядом по лицам: бывшие спецназовцы ГРУ, несколько десантников из Пскова, французский легионер, двое сербов, прошедших Балканы, десяток местных парней, которых война сделала взрослыми в десять лет. Сборная солянка изгоев, которую всегда требовали там, где многотысячные армии упирались в тупик. Для «решающего перевеса».

– Командир! Дмитрий! Захаров! Дэн! – полетели приветствия.

Захаров молча кивнул, пожав несколько протянутых рук. Каждому в глаза посмотрел чуть дольше обычного – не из подозрения, а из привычки держать руку на пульсе. У них было всё нормально: глаза чистые, руки не дрожат, бронежилеты застёгнуты, оружие в порядке.

В их глазах читалось не столько доверие, сколько уважение. Они верили, что он приведет их к победе и, что немаловажно к приличному заработку. А Дмитрий знал, что каждый из них прикроет ему спину. Или почти каждый.

В этот раз их занесло в забытую богом и людьми африканскую страну, внезапно ставшую «ключевым регионом». Пока партизаны, вооружаемые наркокартелями, сражались за призрачную свободу, они делали свое дело. Четкое, быстрое и весьма дорогостоящее.

И где-то здесь, в соседнем секторе, действовал отряд, подобный «Фортуне». Призванный «цивилизованным сообществом» для свержения «тирании», сидящей на огромных природных ресурсах. Дмитрий знал их командира по прошлым битвам. Майкл Роуз, смышленый солдат и удачливый авантюрист. Говорят, он начинал в морской пехоте, потом ушёл в частники. Толковый. Опасный. Они и их противник – две стороны одной медали, отполированной в коридорах большой политики. Игра в кошки-мышки, где проигравший платит жизнью. И те и другие – вне местного закона. И те и другие – решали свои смертельно разные задачи, мешая друг другу...

Ох уж эта «большая политика»...

Иногда, глядя на плодородную, щедрую землю, командира посещала крамольная мысль – а не остаться ли? Воткни палку – и она прорастет. Вбей кол – и, глядишь, забьет нефть. Алмазные копи, золотые прииски... Сказка. И кто его отсюда выбьет?

Но это были лишь мысли. Смутные мечты под низким африканским небом, усыпанным незнакомыми звездами.

Однажды ночью Захаров сидел у костра с Жюлем, Ивом и Вадиком. Тишина была оглушительной, нарушаемой лишь треском пламени. Сверху мерцали огромные звёзды, так похожие на те, что он видел дома…

– Хотел бы я увезти отсюда кусочек этого... рая домой, – сказал Дмитрий, глядя на звезды.

– Так что же мешает, командир? – задумчиво произнес Жюль, обмениваясь взглядами с остальными.

– Достань, покажи. Он – свой, – серьезно сказал Вадик.

Жюль медленно вытащил из потайного кармана своего разгрузочного жилета небольшой, засаленный мешочек. Развязал шнурок и высыпал содержимое на свою ладонь.

Они заиграли в свете огня. Маленькие, неограненные звезды, переливающиеся всеми оттенками холодного света. Захаров замер. Не от жадности – от красоты. В его жизни было много цинизма, много грязи и крови, но такие моменты… они напоминали, что мир не состоит из одной только войны. Это было гипнотизирующее зрелище.

– Вот так, командир, мы и сохраняем память, – улыбнулся Ив, поймав мой ошеломленный взгляд. Похоже он остался доволен произведенным эффектом.

– Но откуда? – почему-то хрипло выдавил Дмитрий.

– Откуда? – усмехнулся Вадик. – Да они здесь повсюду. В реках, под ногами, в песках. Нужно лишь захотеть их увидеть. – Он помолчал, а потом добавил: – Я, например, на эти камушки уже прикупил доли в паре местных добывающих компаний. Обеспечу себе безбедную старость.

– Спасибо, что поделились, – ответил им командир.

С тех пор его подсумок изрядно потяжелел. А «раскрыв глаза», Захаров заметил, что такие же «сбережения» есть у большинства его ребят. В мешочках, в пустотелых гранатах, в подкладках рюкзаков. Они не просто воевали за деньги. Они собирали осколки этой земли, ее окаменевшие слезы. И в этом был свой, извращенный смысл. Может, поэтому они и сражались так отчаянно – чтобы однажды вернуться и начать новую жизнь. Только возвращаться было не к кому.

Захаров часто перебирал эти камни в свободные минуты. Они грели душу – не как богатство, а как обещание. Как-то раз, сидя в одиночестве в палатке, он высыпал их на ладонь и вдруг заметил: один из них, самый мелкий, почти незаметный, пульсировал. Едва уловимо, как сердцебиение пойманной птицы. Дмитрий поднёс его к глазам, но свечение тут же погасло, словно камень не хотел, чтобы на него смотрели. Он встряхнул его, поднёс к свету лампы – тишина, мёртвый блеск. Показалось?

Дмитрий сунул камень обратно, но в ту ночь не мог уснуть. Что-то шевелилось в глубине, какая-то древняя, необъяснимая тревога. Словно эти камни знали больше, чем он сам. Словно они ждали. Чего? Ответа не было.

А где-то вдали, за песками, шептался ветер, принося обрывки видений шаманов.

О Страннике. О Хранителе. О мире, который должен был умереть. Но тогда он еще не слышал этого шепота.

Глава 3. Одиночка

Пролог: Илья Ковалёв

...однажды придет день, и ты проснешься посреди ночи. Не от звука, не от кошмара. Просто откроешь глаза в полной тишине и темноте. И тогда оно нахлынет – осознание, что ты не просто одинок. Ты – одиночество.

И в этой бездне, уперевшись взглядом в бесконечную тьму ты будешь вновь и вновь повторять позабытое имя. Имя, бережно укрытое в тиши воспоминаний. Её имя...

Последние полчаса Илья сидел на краю кровати, уставившись в одну точку. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из тьмы клочки обоев с потускневшими пейзажами. Когда-то они казались уютными, а теперь напоминали музей забытых миров.

Он провел ладонью по лицу, чувствуя щетину – жесткую, колючую, неухоженную. В зеркале напротив, если бы он захотел в него посмотреть, отражался мужчина под тридцать пять, с глубоко посаженными серыми глазами и преждевременными морщинами у губ. Рост под сто восемьдесят, плечи, которые когда-то называли широкими, а теперь просто сутулые от постоянного сидения за чертежами. Руки – не слабые, но давно забывшие, что такое настоящая работа. Руки инженера, которые последний год держали только карандаш, мышку и бокал.

Тум-бум... Тум-бум... Тум-бум...

Пульсировал гул в ушах, подстраиваясь под ритм сердца. Не звук, а ощущение. Физическое доказательство того, что он ещё жив. В остальном – тишина. Гробовая. Та, что наступает, когда за окном замирает ночной город и остаешься наедине с собой. А быть наедине с собой стало невыносимо.

Тридцать два года. Вроде бы не старость, но ощущение, что лучшая часть жизни уже где-то позади, в той поре, когда он ещё выбирался на природу с палаткой, ходил в горы, чинил мотоцикл отца в гараже. Тогда он умел делать вещи руками – чувствовать металл, дерево, инструмент. Теперь только схемы в компьютере да бесконечные отчёты.

Илья сидел и пытался вспомнить. Не событие, не лицо – имя. Тот самый звук, что когда-то заставлял его кровь бежать быстрее. Оно вертелось на языке, но отскакивало от глухих стен памяти.

Черт. А ведь он любил её. Когда-то... Кажется, в другой жизни.

Тишину разрезали три гулких удара старых настенных часов. Три ночных удара, отмерявших время, которое он тратил впустую. Глаза закрылись сами собой, и Илья, обессиленный, рухнул на подушку, а потом и дальше – в бездонную пучину небытия, где даже сны были черно-белыми.

Проснулся он поздно. Хмурый зимний день тотчас же навалился на него всей своей тяжелой, безжизненно-серой массой. Он ненавидел эти дни, когда грязно-туманные облака днями, а иногда и неделями напролет скрывали холодное, но такое обнадеживающее солнце. Оно было хоть каким-то ориентиром и доказательством, что над этим городским мороком есть что-то еще.

Илья встал, хрустнув шеей – сидячая работа и неудобная подушка давали о себе знать. Подошел к окну, раздвинул шторы. Серость. Редкие прохожие, укутанные в темные пуховики и пальто, спешили по своим делам, не поднимая головы. Такие же потерянные, как он. Только они, может быть, еще не осознали этого.

Хорошо, что сегодня воскресенье. Значит, можно отложить на один день бессмысленный ритуал: завтрак, скучная дорога в окружении сонных масок, работа, путь домой посреди таких же усталых лиц, поздний ужин и безрадостный сон в одиночестве...

Он умылся ледяной водой – единственное, что еще могло привести в чувство. Взглянул в зеркало. Под глазами темные круги, скулы заострились, в волосах – ранняя седина на висках. «Красавец», – подумал он без всякой иронии. Просто констатировал факт.

Он перекусил вчерашней едой, раздумывая, чем занять себя сегодня. Чем же занять пустоту.

Из колонки, вполголоса, лилась какая-то унылая песня. Голос певца казался знакомым, слова – о чем-то важном, но до него они доносились как белый шум. Фон.

«...можно просто любить...» – доносилось из динамиков.

А если не просто? Сколько уже лет он ищет «её», «ту самую», «настоящую»?

Давно. Слишком давно. В институте он был другим – открытым, веселым, влюбчивым. Илья учился на инженера-конструктора, и у него даже получалось. Потом он устроился в проектное бюро, перешел в коммерческую фирму. Деньги стали неплохими, но работа превратилась в бесконечную гонку за сроками и правками заказчика. Постепенно он превратился в того, кто смотрит на жизнь со стороны. Удобная позиция наблюдателя – ничего не болит, но и ничего не радует.

За это время стерлась свежесть жизни, радость стала редким гостем, а смех превратился в дежурный рефлекс организма. Даже память, этот последний оплот, медленно агонизировала, разъедаемая смертельным вирусом однообразия.

Скука и фарс, словно две мутные реки, заполнили сосуд его жизни, медленно подменяя в ней всё, что когда-то имело значение... Он помнил тот день, когда впервые осознал это – было страшно. Но ещё страшнее оказалось принять это и продолжать жить дальше, наблюдая, как дни сменяют друг друга, пустые и одинаковые. Словно он сидел в кинозале и смотрел чужую жизнь на экране, не в силах повлиять на сюжет, но ожидая чем же всё это закончится. Может быть, именно в этом и крылся его главный грех – не в поступках, которых он не совершал, а в бесконечном, безвольном, пассивном ожидании финала.

Песня доиграла последние аккорды и резко оборвалась.

И пришла тьма.

Замолчал холодильник. Погас экран телефона. Стих едва уловимый гул бытовых приборов. Тишина, на которую он только что жаловался, оказалась иллюзией. Теперь она была настоящей – абсолютной и даже капельку звенящей.

Илья замер. В темноте его тело обострилось – слух, обычно притупленный городским шумом, вдруг заработал как у зверя. Он услышал собственное дыхание, биение сердца, даже скрип половиц под босыми ногами. Руки инстинктивно сжались в кулаки – старая привычка с тех пор, как в юности занимался боксом. Тогда-то он был в хорошей форме, даже на соревнования ездил. А сейчас только воспоминания.

Илья стоял выискивая невидимого врага, ясно различая голоса соседей, которые впервые за долгие годы перестали маскироваться за повседневным шумом. Весь дом, словно большой улей, ожил. Зашуршал, заворчал, заскрипел. Чьи-то шаги, перебранка, плач ребенка – все это обнажилось и стало гиперреальным.

– Проклятые электрики! Вы у меня получите! – начала причитать какая-то женщина, лишенная радости общения с другом-телевизором.

– Ага! Вот ты же мужик, а починить свет не можешь! – злорадно обличала мужа другая.

Мат, лившийся с других этажей, четко выражал мужскую точку зрения на проблему.

Кто-то звонко постучал в стену. В его стену. Ложкой что ли? Ага… пожилая соседка скрипучим голосом кричит через разделяющее их препятствие: – Илья Константинович, можете посмотреть, что там случилось в щитке?