Теперь состояние почти предсмертной подавленности, возникавшее без всякого внешнего повода, ничем невозможно было заглушить. Ни вином – которого он боялся, потому что оно разрушало ему здоровье, ни переменой внешней формы жизни – потому что от самого себя все равно никуда не уйдешь.