VI

– Сумки на пол. В две шеренги становись, – младший сержант пел, а не говорил, тянул слова, стараясь произвести впечатление. Маленький, полненький, кривоногий, светлый.

«Ангелочек, только бритый… Берцы с чужого плеча… или как это грамотно сказать? С чужой ноги? Подковами цокает как конь… Педальный!» – последнее определение развеселило, и Он непроизвольно улыбнулся.

– Ты чё щеришься? Я говорю что-то смешное? Шаг вперёд, расскажи, вместе посмеёмся.

«А мы не у одной учительницы учились?» – снова про себя подумалось Ему, и улыбка растянулась ещё шире.

– Ты надо мной ржёшь? Весёлый по жизни? Здесь землячество, и твоих никого. Тебе жопа. Понимаешь, дух?

Ему не хотелось останавливать запал юного командира, которого про себя прозвал «Молодым», напротив, захотелось увидеть куда его бравада в конечном итоге вывезет. Поэтому смотрел в пол, при этом чётко отслеживал движение ног, обутых в ботинки на размер, а то и на два больше его маленьких ножек.

* * *

Спортзал стал Ему домом. Ежедневные, а перед соревнованиями и по два раза на день, тренировки – единственным настоящим интересом, а может даже смыслом жизни. Тренер заменил отца. Наставляя бойцов, он говорил: «Глаза и ноги. Следите за глазами и ногами соперника. Руками можно обмануть, телом можно сделать ложный финт, глазами тоже можно ввести в заблуждение, но на такое способны лишь мастера, и только ноги не обманут никогда. По расстановке ног ты увидишь следующее движение соперника. По глазам – его состояние».

Тренер не просто учил держать баланс, читать атаки, уходить от них, коротко бить и бросать, принимать удары с открытыми глазами, владеть холодным оружием, работать азартно, играючи. Он, воспитанный лихой годиной, прошедший допросы в сформированном из оторви голов молодом отделе по борьбе с организованной преступностью, ещё и щедро делился своим жизненным опытом, причём с необъяснимой откровенностью, принимая мальчишек любое время и в любом состоянии.

Можно было прийти к нему домой в ночи со своими катастрофами, и ни тихое недовольство молодой жены, ни капризные стоны маленьких дочек из спальни не могли помешать долгому откровенному разговору в тесной хрущёвской кухоньке. Он, заглядывая в мятежные подростковые души, слышал их, понимал, в ответ получал безоговорочное подчинение и бескорыстную помощь.

Они были соседями. Сорокаминутные пешие прогулки от зала до дома стали великой школой постижения житейской мудрости в довесок к физической подготовке. А ещё были совместные походы, лагеря, рыбалки, где Он упражнялся в приобретении добродетелей терпения и хладнокровия, которых, по словам Тренера на посиделках у ночного огня, где подводился итог улову, «недостает менталитету некоторых из здесь присутствующих».

* * *

Распалившийся младшой опасно сократил дистанцию. Слева подходил второй. Пора было действовать.

– Не подходи ко мне, – взгляд, как щелчок затвора автомата пригвоздил ноги молодого командира к полу, но не остановил язык.

– Ты это мне? А если подойду?

– Молодец, что слушаешься. Хороший мальчик.

– Слышишь, чурка, ты рамсы не попутал ли? – боковое зрение контролировало размытый объект сбоку.

– Не здесь и не сейчас, – третий голос спокойно, но властно потушил энтузиазм нападающих. – После баньки вечерком побалакаем.

«А вот за чурку придётся тебе ответить…» – мысли через взгляд говорили громче слов.

* * *

«Запомни: жди момента. В бою, как и в жизни: если сразу кинешься реваншироваться, – эффекта будет мизер. Жди. Наслаждайся ожиданием – момент обязательно наступит. Слышишь: обязательно! Тогда и включайся по полной. Ни в коем случае не оставляй без ответа: потеряешь уважение соперника – проиграешь бой. Потеряешь уважение к себе – похоронишь жизнь».

Тренер обладал огромным словарным запасом, при этом был лёгок в общении – не грузил тяжеловесными терминами, складывая выражения, исходя из уровня собеседника. Строгий и суровый на тренировках (брал живые расписки с совершеннолетних или родителей тех, кто не достиг восемнадцати, при работе с острозаточенными ножами), в то же время понимающий и полностью принимающий каждого при живом с ним общении.

«Оскорбление хуже удара», – учил он. – «Можно не ответить на удар, можно подставить другую щеку, когда желаешь проявить свою ментальную силу, а вот не ответить на оскорбление нельзя. Словом или делом, поступком прямо или исподтишка – хам должен быть наказан. Рано или поздно. Это твой авторитет, твоё кредо. Ты можешь потерпеть, но только для того, чтобы дождаться своего часа. Не забудь, не прости».

Однажды, в один из первых дней занятий, взрослый нахал, который уже имел определённые успехи, назвал Его при Тренере чуркой. Тот услышал, дал команду: «Оба в ринг», а сам пошёл в угол к Нему. В присутствии советчика и мотиватора «чурка» вхлам разделал опытного бойца. Помнил, как, вытирая Его кровоточащий нос и заглядывая в горящие глаза, Тренер спросил: «Как тебе? Легче, чем было до боя?» Да, было, несомненно, легче.

VII

Баня – старое здание с окнами из разноцветных стеклянных блоков и выбоин, наспех забитыми большими лоскутами тряпья… Нет ничего постояннее временного: бещали заделать раствором… но так и не заделали.

Четвёртый пост. Под охраной и обороной – банно-прачечный комплекс и вещевой склад. Узкая тропинка караульного вокруг построек. Срочники, отдавшие не менее четверти долга Родине, предлагали приличные барыши, чтобы встать на службу ко времени купания военнослужащих женского пола и офицерских жён. Казино, рулетка, фортуна… страсти, разочарования от пустого поля, на которые поставил все имеющиеся армейские фишки в виде банок сгущённого молока или тушёнки, либо невообразимая радость от случая, когда на-гора оказываешься в нужное время в нужном месте.

График подачи горячей воды, казалось, целиком зависел от капризов славянского духа бани, ревностно хранившего её для ублажающих его самодурство. Поэтому отметка в распорядке: «женский день» совершенно не гарантировала получения будоражащих, давно забытых, острых ощущений. Напротив, выявляла счастливчиков и делала всеобщим посмешищем полагавшихся на строгий военный режим. Банщиков ценили…

В день приезда вода оказалась в наличии. Около «банного комплекса», куда входили помещения прачечной и термической обработки белья, где при высокой температуре уничтожаются яйца бельевых вшей, а также осыпаются пластиковые пуговицы кальсон и теряют эластичность резинки трусов, удалось надёжно припрятать нож…

Вещевой склад. Опытный старший прапорщик, небрежно оглядывая «контингент», определял размер обмундирования:

– Прикинь, китель, – серьёзно проговорил он, бросив слежавшийся камуфляж на широкую полку перед Покурить-бы, – рукава коротки будут, но хоть что-то. Куртки такой нет, пока в шинельке походишь. А вот с сапогами… Сорок шесть, не меньше…

– Сорок семь с половиной… – скромно ответил тот.

– Ну да, соответственно росту… Что у тебя на ногах? Ботинки? Чёрные? Пока походи в неуставных, а там разберемся. Следующий!

– Сорок шесть. Держи. Да не стесняйся, крепче возьмись. Крепче! Прижми, как девушку, и береги то, что Родина тебе доверила! Размер Ноги?

– Сорок четыре.

– Эх, вот это ласты себе отрастил! Наверное, мамка ботинки на размер больше покупала, – цокнул языком и продолжил бородатой шуткой: – Трусы надо было широкие носить, трусы, а не лапы отращивать.

Недоофицер по-лошадиному заржал, ища глазами поддержки у столпившихся только покинувших дома мальчишек. Большинство одобрительно оскалились.

– Не смешно? – перед ним стоял спокойный новобранец, южных кровей. – Сорок восемь. Забирай. Нога?

– Пятьдесят четыре, пожалуйста.

– А?! Нога пятьдесят четыре? Ого!!! – ни одна мышца не напряглась на лице… Видя, что шутка не оценена, сделал вывод, что чувство юмора у данного будущего воина просто отсутствует как таковое, поэтому браво закруглил: – Держи, что дают. Размер ноги?

– Пятьдесят четыре, – уверенно повторил Он.

Глаза встретились.

– Ты же в нём вертеться будешь, как карандаш в стакане. Оно же не сядет на тебя, балахоном будет висеть, – намного мягче и как-то неуверенно ответил прапор.

…Солдаты прозвали его Жопа, так между собой и называли «старший прапорщик Жопа». Безобидный, маленького роста, кругленький, но плотный – бывший гиревик-разрядник. Вечно смеющийся пошляк, постоянно поющий в голос или мурчащий себе под нос известные хиты шансона. Одинокий, спрыгнувший через стакан с иглы, на которую подсел после пережитых ужасов новогоднего штурма кавказской твердыни.

«Тумтурумчик» – первое, что пришло на ум. «Прапорщик Тумтурумчик». Уж очень был похож на весёлого круглого пирата из мультфильма про Тайну третьей планеты.

– Давай на спор. Есть чем проставиться? Если пятьдесят четыре сядет – любой каприз, в мыслимых пределах, конечно. Если нет, то три моих желания.

– Пачку сигарет пацану! – пятьдесят четвёртый сел, как влитой. На лице Покурить-бы, как на морде голодной собаки отразилась вся гамма чувств: от полной безнадёги через искреннее удивление к трогательной благодарной преданности. Он бы завилял хвостом, если бы тот у него был.

– Вот ты, боец… Несуразный… Но фактура… А на вид и не скажешь… Удиви ещё раз: Размер ноги?

– Сорок четыре.

– Не удивил, – вновь прищёлкнул языком Тумтурумчик-Жопа.

* * *

Он любил носить просторную одежду. Не потому, что удобно, хотя и потому тоже, а потому что Ему доставляло особое удовольствие эпатировать людей. Сколько раз Он срывал на спор скидку с опытных продавцов вещевого рынка – не сосчитать. А ещё за свободным кроем легко маскировалось здоровое тело, что позволяло ослабить бдительность противника и в самый неожиданный момент провести короткую эффективную контратаку. «Будь незаметным, но эффективным, не броским, но полезным» – так учил Тренер.

* * *

Теплая вода приятно смывала с жёстких чёрных волос пыль прошлой гражданской мирной жизни. Послушное сухое, словно выточенное, тело, которое, не смотря на юношеские прыщи, вызывало здоровый интерес у противоположного пола, покидали запахи поезда. Он не был похож на качков с модных фоток, мышцы не выпирали безобразными буграми, делая их малоэффективными в практическом применении. Но крупная кость, мощные предплечья, жилистые руки с доминирующими трицепсами, развитый торс, крепкие, но не раскачанные ноги и сутулая осанка позволили бы разглядеть опытному взгляду единоборца.

Вдоль тёмно-зелёных стен раздевалки стояли в цвет крашенные вешалки-лавки. На табурете сидел очередной клиент местного парикмахера и вздрагивал под машинкой:

– Чёлочку оставь, – в свойственной ему ноющей манере попросил Покурить-бы. На что ожидаемо получил отказ:

– Духам не положено, – цирюльник отвечал, растягивая слова, а потом высунув от старания кончик языка, добавил, – не торопись, доживёшь и до чёлочки.

Тучный ефрейтор без ремня и в тапочках вещал:

– Сдаём гражданскую одежду сюда. Кому надо, тот имеет возможность отправить посылкой домой. Но для этого тоже сдаём вещи сюда.

– Ага, никогда ты их больше не увидишь, – шептал парадно одетый мальчуган.

– А какого ты одевался, как на свадьбу? Пиджак, брючки, туфельки, пальтишко… Попроще не было одежды?

– Не поверишь, со свадьбы в военкомат и поехал. Не со своей. Друга. По пьяни пошли погулять, тут и приняли. В милиции определили как уклониста, вот и приехал, в чем был. Хорошо хоть мать успел предупредить, в дорогу сумку собрала…

В помещение вошёл знакомый уже Комендач в сопровождении двух крепких бойцов:

– О, вот ты где! – обратился он к парадно одетому парню. – Я тебя ещё на входе заприметил. Дай-ка примерить, – он стал прикладывать к себе брючки. – Не возражаешь? Подари по-братски…

– Продаст, – послышалось со стороны.

– Опа, опять борзый. А я и по твою душу. О нём рассказывал, – обратился он к двум сопровождающим. – Объясните как можно доступнее мальчику «ху из ху». И что за «ху» он теперь здесь.

– Выйдем, – предложил один из них.

– Да зачем выходить-то? Давай прямо тут, чтобы и другие послушали. Впрочем, много текста. Как считаешь, не пора бы уже перейти к общению при помощи жестов? – спросил Он у одного, а упал почему-то другой. Не успел первый коснуться третьей точкой кафельного пола, как второй захрипел и, прокрутившись на четверть оборота, рухнул к ногам не сориентировавшегося с брюками Комендача.

– Поторгуемся? – тёмные, как две чёрные дыры, глаза сверлили обескураженного старослужащего.

– Три сгухи, – нашёлся тот.

– Мало.

– Шесть и три тушняка.

– Мало.

– Всего по шесть.

– Мало.

– Чего ты хочешь? – не понимая, остановился Комендач.

– А ты как думаешь?

– Извини, не обессудь, – понял, чего от него ожидают, «дедушка». – Такой порядок, не мы придумали.

– Зачтено, но сгуха и тушняк прилагаются. Плюс ещё сигарет и чая накинь. Принесёшь, тогда и заберёшь.

– А куда? Ты серьёзно думаешь, что у тебя получится его заварить?