IX

Портянки… Спасибо за уроки Тренеру, посвятившему пару часов своего драгоценного времени, чтобы освоить и поупражняться с учеником в нелёгком искусстве пеленать куколку на ноге, не до конца понимая желание того отдать два года своей молодой жизни на сомнительное удовольствие с туманными перспективами.

Подворотнички… Иголкой с нитками Он умел пользоваться: уроки труда в начальной школе проходили вместе с девочками.

Столовая… Он не притронулся к серой жиже, что называлась «картофель тушеный с мясом», а только поковырялся в ней алюминиевой ложкой, хотя осознавал, что в дальнейшем это месиво вполне сможет сойти за деликатес. «Интересное мясо…» – чуть слышно пробурчал Он, вылавливая небольшой кусок свиного сала с кожей и сохранившейся на ней щетиной. – «Неужели я когда-нибудь это съем?»

 
                                            * * *
 

На сборах, меню в столовой, при всём разнообразии гарниров, из мясного предлагало исключительно свинину. Тренер увещевал: «Это будешь есть не ты, это будет есть твой рот. Разделяй». «Разделяй – не разделяй, это невозможно!» – мысленно парировал Он…

Пройдёт совсем немного времени, и в рот, без размышлений о составе, полетит любая пища, приготовленная в армейской столовой, всё разнообразие которой состояло в том, что на завтрак её подавали в зелёных пластиковых тарелках, на обед в жёлтых, а на ужин в синих… Как и тогда, вторя мудрости наставника, повторял про себя: «Это ем не я, это ест мой рот».

 
                                            * * *
 

За новыми заботами подошло время вечерней поверки. Коверкая фамилии, Молодой прошёлся по журналу, затем пересчитал по реальному наличию. Не выявив расхождений, распустил строй, дав десять минут на чистку зубов и туалет, после чего прозвучала первая в Его армейской жизни команда «отбой». Лёжа на старом матрасе, который буграми скомкавшейся ваты нещадно продавливал рёбра, чуть-чуть раскачиваясь на поскрипывающей провисшей сетке, старался не думать о предстоящем разговоре в бытовке. Вместо этого концентрировался на знакомом ощущении, когда после переезда на новое место трудно было засыпать: новые запахи, новые звуки, непривычное расположение… Да, можно привыкнуть ко всему, но сейчас предстоящие два года казались Ему вечностью… Семьсот тридцать ночей… Просто не вмещалось, не получалось принять. «Ладно, своим ходом, год за годом – первый шаг, второй, а там проще будет», – резюмировал Он, прикрывая глаза.

Дневального услышал задолго до того, как тот подошёл к Его кровати. Протянутая рука была ловко перехвачена и подвернута. Глухой щелчок в запястном суставе заставил мальчишку громко ойкнуть и звонко стукнуться кокардой о дужку. Шапка слетела, обнажив чубатую голову. Пока посланник приходил в себя, разбуженный оказался в брюках и сапогах.

– Ты зачем штаны надел? – удивился дневальный, усердно работая кистью.

– Менталитет такой, – полушёпотом ответили улыбающиеся губы.

 
                                            * * *
 

Спорт есть спорт, а улица – совсем другое дело. Навыки, полученные в зале, определённо помогали как в прикладном смысле, так и в имиджевом. Однако в темноте подъезда нет судьи, нет правил… а, значит, есть свобода, порождающая кураж. Ему нравилось повышать ставки до предела, когда неожиданно небрежно бросаешь на кон… свою жизнь. Нравились мгновения, когда осознающий остроту ситуации соперник суматошно перебирает варианты достойного алаверды…

Был случай, когда на вызов опытного уличного бойца, Он, с месяцем опыта занятий единоборствами, предложил отработать на ножах «на глушняк»: ты или я, живым выходит только один. Здоровяк, старше и тяжелее Его, прикрываясь отговорками, сдал назад. Помнил, как тогда впервые пережил свободу, полную, неограниченную свободу действий, которую приносит волевое решение сжечь мосты, взять билет в один конец, без тепличного права на второй шанс, чтобы исключить саму возможность искушения развернуться.

 
                                            * * *
 

Тёмный кафель, стол дежурного, пост дневального. Прямо – комната хранения оружия. Справа – вход в туалет, умывальник, там же спорткомната. Слева – бытовка, каптёрка, сушилка. Свет пробивается из-под левой двери. Чуть скрипнули петли.

– Заходи. Жалуются на тебя, – дружелюбно с места в карьер начал Авторитет. – Не уважаешь, не начав служить, тех, кто старше тебя. Что скажешь?

– А стола почему нет?

Обескураженный Авторитет не сразу нашёлся что ответить:

– Стол без еды… Ты проставиться желаешь?

– Был бы стол, еда найдётся. Сейчас гарсон подсуетится, – не в тему продолжал разговор уверенный дух.

– Бредишь с испуга? – предположил с улыбкой Авторитет, обернувшись за поддержкой к присутствующим.

– Заметно?

– Я слышал про инцидент в бане, но здесь не баня, да и народ подготовлен к любому казусу. Фактора неожиданности не будет.

– Подождём…

– Чего?

– Кого.

Повисла неловкая достаточно продолжительная пауза.

Кто-то постучал в дверь расположения. Нечёткий басок дневального и тягучее гнусавое: «Да открывай ты, все свои…» Комендач с молодым бойцом, который нёс тушёнку, сгущёнку и хлеб, вошёл в свет:

– А где стол? А где чай? Не предупредил? – искренне удивился он.

– Не поверили, – глядя на Авторитета, уронил герой.

– Товар где? – спохватился Комендач.

– У дневального заберёшь.

– Сейчас, – с этими словами тот вышел в расположение.

– Объясни, – выразил Авторитет общее непонимание происходящего, взвешивая в руке банки.

– Всё нормуль, – весело сказал вернувшийся со свёртком Комендач, – всё в наличии. Дорого, но красиво. С тобой можно иметь дело. – Он протянул руку, в знак завершения сделки. – Посидим, обмоем?

– Погоди, – Авторитет жестом усадил Комендача на деревянную скамейку. – Сначала объясни, потом вопрос решим, а уж там, как пойдёт.

Лаконично, без излишних дискредитирующих подробностей, была представлена суть сделки. Авторитет и присутствующие всё поняли правильно и остались довольны таким вариантом изложения.

– Теперь к делу…

Он точно знал, что сейчас расскажет Авторитет: знакомый трёп о традициях, правилах, что «складывались столетиями» и «принимались не нами», о том, что «все проходят ступени становления», об уважении, нарушениях, порядке, обязательном, неминуемом возмездии, «чтобы неповадно было другим». Знал, что диалога не получится, что весь спич только для того, чтобы признать Его неправым. Понимал, какую роль отвели Ему, и какой ответ от Него ожидают. Сейчас, великий и мудрый разводящий, прилюдно, без насилия, одним лишь своим статусом урезонит зарвавшегося юнца, заставив извиниться. Сколько раз Он участвовал в подобном шоу… «Те же лица, только вместо казачества и славянского братства – дедушки и черпаки… Отсидеть обязательную программу или обострить? Пожалуй, взбодрим перчиком скучающих…»

– … неуважение к армейским сединам… – вещал Авторитет.

– Знаешь, что уважают в сединах? – перебил Он вопросом гладкое изложение. – Мудрость, которая приходит с ними. А в этом случае седины пришли одни.

Авторитет поперхнулся и упёрся непонимающим взглядом прямо в колючие глаза отчаянного безумца. И если первую дуэль он выдержал достойно, то сейчас прежний ламинарный поток преобразился от неожиданности в турбулентную икоту:

– Подожди… Не понял…

К слову сказать, он быстро приходил в себя от пропущенной контратаки:

– Знаешь, я обычно вижу людей, – речь вновь стала гладкой, правда какой-то выхолощенной, без прежнего напора. – А ты для меня пока загадка. С виду жертва: глаза в пол, молчаливый, не дерзкий. Но ведёшь себя как хищник.

Вопрос ждал ответа, хоть и был задан вне вопросительной формы.

– Хищник – не хищник, лишь бы охота была успешной.

– И кто же тут добыча?

– Не я ли? – пытаясь обратить напряжение в шутку, весело вставил Комендач.

– Нет, не ты, – не снимая взгляда с Авторитета, ответил Он. – Но ты его знаешь.

– Так кто же он? – с театральным пафосом вопросил пришедший в себя Авторитет.

– Как у вас в народе говорят… Меньше знаешь – крепче спишь, – чайник зашумел. – Меня сегодня оскорбили. Назвали так, как называть нельзя. Тот, кто открыл рот, влез в чужой разговор, за это ответит. Ему остаётся только выбирать: сейчас или потом.

Повисшая пауза, конечно, угнетала, но больше всего давила манера общения: в третьем лице, словно виновник отсутствовал при разговоре… Так общаются в милиции или пожарные. Иногда врачи.

Щелчок отключившегося чайника, подобно пальцам гипнотизёра после показательного сеанса, вернул присутствующих в реальность происходящего.

– А раньше был бульбулятор, – Авторитет отвёл глаза. – Знаешь, что это?

Он продолжал, не моргая, смотреть на него.

– Заяц, ты оскорбил? – Авторитет обратился к худому сутулому, с вечно кислым лицом бойцу.

– А чё он? Ты же понимаешь… – выдавил из себя тот в ответ.

– Делай с ним что хочешь. Но у тебя есть три минуты. Время пошло.

Заяц. В нём боролись две натуры… Точнее было бы сказать, не боролись, сосуществовали. Под бременем доминирующей части: вечного терпилы, хрестоматийного неудачника, обитал, томясь в праведном гневе от творящейся вокруг несправедливости, и хаотически проявляясь в самый неподходящий момент, рыцарь без страха и упрёка. Он жил, как политый цветочек в горшке на подоконнике окна с солнечной стороны: не спорил, подчинялся, но в один момент, внезапно, вспыхивал в порыве исправить несовершенство окружающего мира… после чего предсказуемо терпел либо оглушительное фиаско, либо побои. Иногда и то, и другое одновременно.

Будучи духом, написал домой письмо, впечатляющее своим размером и недюжинным литературным талантом, о том, как его все боятся и уважают, как дедушки заправляют его постель и носят ему еду из офицерской столовой. Как, оценив навыки, ему доверили командовать взводом и отправили в горячую точку… Так и остались бы фантазии фантазиями, если бы это был не Заяц… Письмо обнаружили, публично огласили. Сказать, что после этого ему стало тяжелее жить – ничего не сказать.

Ему всегда не хватало чуть – чуть, самую малость… Голодной ночью в столовой выпал шанс поживиться мясом и жареной картошкой. Когда продукты уже источали оглушающий аромат в шкварчащей маслом огромной сковороде, неожиданно вырубили свет.

На марше после многочасового бега с переползаниями, наконец, дали несколько минут оправиться и отдохнуть. Почти триста бойцов делали абсолютно одинаковые действия, лишь один Заяц неожиданно застеснялся и решил отойти подальше… Влез в осиное гнездо, после чего был снят, направлен в санчасть (надо ли писать, что у него открылась аллергия на яд полосатых насекомых), вследствие чего батальон получил предпоследнее место.

Какое-то время носил почётное звание «Самбист», однако столь громкое прозвище никак не вязалось с по-детски угловатыми выпирающими ключицами и осунувшимся сутулым телом, потому в конечном итоге остался Зайцем… а кличку получил на КМБ, когда мокрый после десятикратного повторения команды «Рота, отбой», не укладываясь в поставленные сержантом временные рамки, вывихнул плечо, пытаясь сорвать с себя узкую ХБ с расстёгнутыми лишь тремя верхними пуговицами.

Однако апофеозом неудачливости стал случай со страшненькой, но безотказной опытной дамой, доставшейся ему по наследству от предыдущего призыва. В части существовала традиция – отслужившие полгода бойцы в качестве обряда должны были вступить в интимные отношения с одной из «нежадных» красавиц, что постоянно ищут острых ощущений у заборов воинских частей.

Заполучив заветную гражданскую одежду, несколько «слонов», взбудораженных предвкушением, ночью, под присмотром бывалых, покинули часть через «второй КПП»: пролом в кирпичном заборе за свинарником. Уединившись, он в темноте даже с помощью спутницы не разобрался с хитрой конструкцией пряжки. Пока охали в соседних кустах его боевые товарищи, он в буквальном смысле в поте и крови от ободранных о непослушный металл пальцев пытался ослабить дорогой кожаный ремень, туго обхвативший хлипкий торс, чтобы подчеркнуть ширину его плеч.

Она, упав в мокрую траву, не в силах угомонить спазмирующие мышцы после скромных хрипов, теперь в голос булькала, задыхаясь от хохота… Такое случилось впервые в её богатой практике. Недостаток белого хлеба вынуждал употреблять чёрный – ржаной, от которого пучило кишечник. Сконцентрировав внимание на коварном замке, Заяц ослабил бдительность и произошёл конфуз. Картина маслом: босое, без рук по локоть и без головы (загоревшие части не было видно в темноте, а белая кожа буквально светилась) возбуждённое тело бьется с застежкой и причитает: «Неужели и в этот раз обломится, да что ж такое-то… Да блин…» А «уста, что не говорят по-фламандски», лёгким сопрано ему вторят снизу. Он почему-то с тех пор напрягался от шуток про пояс верности.

Заяц… Десять секунд назад он почитал себя Цезарем в золотой колеснице на победном триумфальном шествии, а теперь выглядел жальче побитой мокрой собаки. Если бы эволюция не атрофировала мышцы, отвечающие за движение ушей, они несомненно были бы прижаты, хвост щекотал бы оголённое, выглядевшее нездоровым при его общей худобе округлое вздутое пузико. Вдавленная шея и ужас, просто ужас в глазах… целых три минуты… «Зачем я опять влез в чужой разговор? Зачем ты опять нарвался? И опять он оказался виноватым больше всех!» – мысли перескакивали с первого через второе на третье лицо. Так было безопасней: смотреть на себя со стороны, когда бьют, лишь по возможности прикрывая наиболее уязвимые части тела.

Глаза оскорбленного смотрели сквозь, даже сказал бы, навылет. Лицо без следов каких-либо чувств внушало ещё больший ужас.

– Теряешь время, – тихо, но жёстко прозвучали рдеющие робкой надеждой слова.

– Ладно, прости, настроение никакое, не спал после наряда, да ещё и Жопа отымел за просто так. Не обессудь, – уцепился за спасательную соломинку потрёпанный Заяц.

– Зачтено.

– Классика! – просиял Авторитет. – Знал, что не ударишь. Тебя как на гражданке звали?

– Да как только не звали.

– Нохча! – он, ожидая, смотрел на него.

– Да по боку, Нохча, так Нохча. Не чурка ведь.

– Ну что ж, в большой семье на звёзды не смотрят. Давай к чаю…

Разливался кипяток уже в другой атмосфере. Напряжение спало, словно вся компания одним разом выдохнула. Правда, молчание ещё немного угнетало.

– Об тебя, говорят, сам Жопа опрофанился сегодня в бане? – начал новую тему Авторитет.

Дождавшись положительного ответа в виде лёгкого кивка головы, продолжил:

– Жопа опытный… Мерки всегда точно снимал. А ты реально здоровый, как Женька.

– Точно, точно, – поддержали его с разных сторон присутствующие.

Новонаречённый Нохча продолжал молчать. Он, конечно, не знал, кто такой этот Женька, но прекрасно осознавал, что вопросом ставят Его, молодого и неопытного, в невыгодное положение, когда вокруг умудрённые учителя, снизошедшие до Его просвещения. Понимал: кто первым откроет рот, тот потеряет преимущество, поэтому молчал не по статусу. Тишина поддавливала…