V

От вокзала до ворот части, которая находилась в черте города, дошли пешим порядком. Понурый, прихварывающий Мажор шёл во главе разноцветной колонны, лишь изредка выбрасывая короткие приказы, целесообразность которых, мягко говоря, была спорной… Просто, когда на кого-то выплёскиваешь свою нездоровицу, становится немного легче. Мокрый асфальт и серые многоэтажки. Промозглый ветер между ними, и такие же серые люди, прикрывшиеся зонтами или спрятавшие лица в капюшоны. Мелкий дождь и тяжёлые набухшие хлопья снега.

Зелёные ворота с красными звёздами. Высоченный мальчишка, у которого на призывном пункте вытрясли сумку, страдал, докурив ещё вечером последнюю сигарету, что удалось стрельнуть у сердобольного попутчика: «Покурить бы…». Он не канючил, не давил на жалость, даже не просил, просто как-то по-детски искренне делился своей бедой. Разница лишь в том, что ребёнок кричит, взывая о помощи с надеждой, а здесь слышались надлом и безысходность: никто и никогда. Так и окрестил сослуживца: «Покурить-бы».

В калитку пропускали по одному.

В очереди Его накрыло знакомое любому единоборцу переживание: неизвестность проявляется в теле в виде «мандража» – тремора конечностей, отдающегося в животе или груди. С одной стороны – волнение, с другой – предвкушение схватки, разогревающее тебя изнутри. Похожие ощущения настигали, когда отца вызвали к директору школы или перед встречей с верзилой из параллельного класса, предложившего «поговорить после уроков». Это был не страх, скорее напряжённость или даже возбуждённость перед встречей с неизбежным.

– Рюкзак на стол, – нагловатый служащий Комендантского взвода нетерпеливо приплясывал, отстукивая при этом ритм только ему известной мелодии носком кирзового, до блеска вычищенного сапога. – Шевелись, я сказал.

Высокий, скуластый, с белой чёлкой из-под шапки, крупными руками и потухшим злым взглядом, который выдавал в нём солдата, сподобившегося пробежать лишь четверть двухгодичного марафона.

– Чуть повежливей, – Он прибавил в акценте и снизил до минимума скорость действий, после чего добавил: – И совет: не торопись жить.

 
                                            * * *
 

«Он посыплется, точно посыплется. С третьего или четвёртого раза. Самые крепкие выдерживают пять – шесть, но результат всегда один и тот же – все они сыплются», – увещевал Тренер перед плотным строем мальчишек, заслуживших право представлять их город на престижном турнире.

«Просто смотрите в глаза или на мочку уха и про себя, но для него, спокойно произносите фразу: „Я знаю, что ты хочешь сделать. Я знаю, что ты хочешь сделать. Я знаю, что ты хочешь сделать“, выставляя логическое ударение на „я“, потом „знаю“, затем „ты“, и в конце „хочешь сделать“. Так кругами. И он посыплется».

 
                                            * * *
 

Глаза поднялись. Медленно, плавно, как уверенный в своём мастерстве охотник неторопливо поднимает ствол карабина на несущегося прямо на него разъярённого подранка-секача весом в полтора центнера. «Слон», не найдя сразу что ответить, замялся.

– Борзый? – в дальнем углу обозначилось ленивое движение: с лавочки поднимался низкорослый щуплый темноволосый военный в ботиках, расстёгнутом до середины груди кителе, с шапкой на самой маковке и чётками в руках. – Зря ты выпрыгнул. И я тебе это докажу. Вешайся, дух.

Уверенность доходяги в себе развеселила опытного бойца:

– Напугал. Чем могу искупить, чтобы сменить гнев на милость?

– Поговори, поговори напослед. Уделаю, как Бог черепаху, – ответил тот, отвернувшись и направившись на прежнее место.

– Серьёзный? – направил Он вопрос к белобрысому.

– Познакомишься поближе… И очень скоро. Иголок слишком много. Не положено.

Старый трюк: отвлечь от значимого на маловажное. Он читал, как его применяли в книгах о революционерах в ссылке. Забавляла история, когда Ленин поставил лавочку полицейскому, чтобы тот начал обыск с верхней полки, на которой были лишь цензурированные книги, а к нижней, где и хранилась запрещённая литература, устал и потерял бдительность. Ещё слышал от отца, как один его мудрый знакомый нарочно оставил в диссертации яркий, но ни на что не влияющий абзац, который и отвёл внимание комиссии на себя, скрыв важные инновационные, но не популярные идеи. Нож был спрятан надёжно, оставалось отвлечь внимание. Так и вышло: иголки изъяты, нож не найден.

Колонной мимо штаба по дорожке вниз дошли до плаца, через него в дверь казармы – старое четырёхэтажное здание на два выхода. На первом Ему предстояло провести трёхнедельный курс молодого бойца, заканчивающегося принятием присяги.

Несвежий, но качественный ремонт приятно удивил. Если бы одним словом можно было назвать управителя этого помещения, то первым на ум приходило: «хозяйственник». Добротный пост дневального, исполненный не из стандартной крашеной древесно-стружечной плиты, а плотно подогнанных двадцати пятимиллиметровых сосновых досок. Из них же был сваян информационный щит, где уже висел свежий «боевой листок». Причём сам щит покоился на двух плотно ввинченных в стену крюках, каждый из которых способен был выдержать не менее полутоны полезной нагрузки. В ленинской комнате, куда первоначально определили пополнение, самодельные парты был сварены из дюймовых труб, на стене висел такой же щит на таких же крюках с множеством коллажей из фоток и статей журнала «Братишка».

Хозяйственность сквозила в каждой мелочи: ножки сейфа в канцелярии и каждой двухъярусной кровати в расположении были аккуратно «обуты» в пластиковые крышки от банок, чтобы не карябать полы… На столе, покрытом красной шерстяной тканью, величественно возвышался меловой бюст вождя мирового пролетариата.

Они были не первыми. В спальном помещении их уже ожидали порядка тридцати человек – лысых и переодетых в форму, как позже выяснилось, накопивших за трое суток службы некий опыт. Сейчас ранее прибывшие, пытаясь подавить наносным безразличием любопытство, высыпали на «взлётку» и молчаливо присматривались к новеньким.

VI

– Сумки на пол. В две шеренги становись, – младший сержант пел, а не говорил, тянул слова, стараясь произвести впечатление. Маленький, полненький, кривоногий, светлый.

«Ангелочек, только бритый… Берцы с чужого плеча… или как это грамотно сказать? С чужой ноги? Подковами цокает как конь… Педальный!» – последнее определение развеселило, и Он непроизвольно улыбнулся.

– Ты чё щеришься? Я говорю что-то смешное? Шаг вперёд, расскажи, вместе посмеёмся.

«А мы не у одной учительницы учились?» – снова про себя подумалось Ему, и улыбка растянулась ещё шире.

– Ты надо мной ржёшь? Весёлый по жизни? Здесь землячество, и твоих никого. Тебе жопа. Понимаешь, дух?

Ему не хотелось останавливать запал юного командира, которого про себя прозвал «Молодым», напротив, захотелось увидеть куда его бравада в конечном итоге вывезет. Поэтому смотрел в пол, при этом чётко отслеживал движение ног, обутых в ботинки на размер, а то и на два больше его маленьких ножек.

 
                                            * * *
 

Спортзал стал Ему домом. Ежедневные, а перед соревнованиями и по два раза на день, тренировки – единственным настоящим интересом, а может даже смыслом жизни. Тренер заменил отца. Наставляя бойцов, он говорил: «Глаза и ноги. Следите за глазами и ногами соперника. Руками можно обмануть, телом можно сделать ложный финт, глазами тоже можно ввести в заблуждение, но на такое способны лишь мастера, и только ноги не обманут никогда. По расстановке ног ты увидишь следующее движение соперника. По глазам – его состояние».

Тренер не просто учил держать баланс, читать атаки, уходить от них, коротко бить и бросать, принимать удары с открытыми глазами, владеть холодным оружием, работать азартно, играючи. Он, воспитанный лихой годиной, прошедший допросы в сформированном из оторви голов молодом отделе по борьбе с организованной преступностью, ещё и щедро делился своим жизненным опытом, причём с необъяснимой откровенностью, принимая мальчишек любое время и в любом состоянии.

Можно было прийти к нему домой в ночи со своими катастрофами, и ни тихое недовольство молодой жены, ни капризные стоны маленьких дочек из спальни не могли помешать долгому откровенному разговору в тесной хрущёвской кухоньке. Он, заглядывая в мятежные подростковые души, слышал их, понимал, в ответ получал безоговорочное подчинение и бескорыстную помощь.

Они были соседями. Сорокаминутные пешие прогулки от зала до дома стали великой школой постижения житейской мудрости в довесок к физической подготовке. А ещё были совместные походы, лагеря, рыбалки, где Он упражнялся в приобретении добродетелей терпения и хладнокровия, которых, по словам Тренера на посиделках у ночного огня, где подводился итог улову, «недостает менталитету некоторых из здесь присутствующих».

 
                                            * * *
 

Распалившийся младшой опасно сократил дистанцию. Слева подходил второй. Пора было действовать.

– Не подходи ко мне, – взгляд, как щелчок затвора автомата пригвоздил ноги молодого командира к полу, но не остановил язык.

– Ты это мне? А если подойду?

– Молодец, что слушаешься. Хороший мальчик.

– Слышишь, чурка, ты рамсы не попутал ли? – боковое зрение контролировало размытый объект сбоку.

– Не здесь и не сейчас, – третий голос спокойно, но властно потушил энтузиазм нападающих. – После баньки вечерком побалакаем.

«А вот за чурку придётся тебе ответить…» – мысли через взгляд говорили громче слов.

 
                                            * * *
 

«Запомни: жди момента. В бою, как и в жизни: если сразу кинешься реваншироваться, – эффекта будет мизер. Жди. Наслаждайся ожиданием – момент обязательно наступит. Слышишь: обязательно! Тогда и включайся по полной. Ни в коем случае не оставляй без ответа: потеряешь уважение соперника – проиграешь бой. Потеряешь уважение к себе – похоронишь жизнь».

Тренер обладал огромным словарным запасом, при этом был лёгок в общении – не грузил тяжеловесными терминами, складывая выражения, исходя из уровня собеседника. Строгий и суровый на тренировках (брал живые расписки с совершеннолетних или родителей тех, кто не достиг восемнадцати, при работе с острозаточенными ножами), в то же время понимающий и полностью принимающий каждого при живом с ним общении.

«Оскорбление хуже удара», – учил он. – «Можно не ответить на удар, можно подставить другую щеку, когда желаешь проявить свою ментальную силу, а вот не ответить на оскорбление нельзя. Словом или делом, поступком прямо или исподтишка – хам должен быть наказан. Рано или поздно. Это твой авторитет, твоё кредо. Ты можешь потерпеть, но только для того, чтобы дождаться своего часа. Не забудь, не прости».

Однажды, в один из первых дней занятий, взрослый нахал, который уже имел определённые успехи, назвал Его при Тренере чуркой. Тот услышал, дал команду: «Оба в ринг», а сам пошёл в угол к Нему. В присутствии советчика и мотиватора «чурка» вхлам разделал опытного бойца. Помнил, как, вытирая Его кровоточащий нос и заглядывая в горящие глаза, Тренер спросил: «Как тебе? Легче, чем было до боя?» Да, было, несомненно, легче.

VII

Баня – старое здание с окнами из разноцветных стеклянных блоков и выбоин, наспех забитыми большими лоскутами тряпья… Нет ничего постояннее временного: бещали заделать раствором… но так и не заделали.

Четвёртый пост. Под охраной и обороной – банно-прачечный комплекс и вещевой склад. Узкая тропинка караульного вокруг построек. Срочники, отдавшие не менее четверти долга Родине, предлагали приличные барыши, чтобы встать на службу ко времени купания военнослужащих женского пола и офицерских жён. Казино, рулетка, фортуна… страсти, разочарования от пустого поля, на которые поставил все имеющиеся армейские фишки в виде банок сгущённого молока или тушёнки, либо невообразимая радость от случая, когда на-гора оказываешься в нужное время в нужном месте.

График подачи горячей воды, казалось, целиком зависел от капризов славянского духа бани, ревностно хранившего её для ублажающих его самодурство. Поэтому отметка в распорядке: «женский день» совершенно не гарантировала получения будоражащих, давно забытых, острых ощущений. Напротив, выявляла счастливчиков и делала всеобщим посмешищем полагавшихся на строгий военный режим. Банщиков ценили…

В день приезда вода оказалась в наличии. Около «банного комплекса», куда входили помещения прачечной и термической обработки белья, где при высокой температуре уничтожаются яйца бельевых вшей, а также осыпаются пластиковые пуговицы кальсон и теряют эластичность резинки трусов, удалось надёжно припрятать нож…

Вещевой склад. Опытный старший прапорщик, небрежно оглядывая «контингент», определял размер обмундирования:

– Прикинь, китель, – серьёзно проговорил он, бросив слежавшийся камуфляж на широкую полку перед Покурить-бы, – рукава коротки будут, но хоть что-то. Куртки такой нет, пока в шинельке походишь. А вот с сапогами… Сорок шесть, не меньше…

– Сорок семь с половиной… – скромно ответил тот.

– Ну да, соответственно росту… Что у тебя на ногах? Ботинки? Чёрные? Пока походи в неуставных, а там разберемся. Следующий!

– Сорок шесть. Держи. Да не стесняйся, крепче возьмись. Крепче! Прижми, как девушку, и береги то, что Родина тебе доверила! Размер Ноги?

– Сорок четыре.

– Эх, вот это ласты себе отрастил! Наверное, мамка ботинки на размер больше покупала, – цокнул языком и продолжил бородатой шуткой: – Трусы надо было широкие носить, трусы, а не лапы отращивать.

Недоофицер по-лошадиному заржал, ища глазами поддержки у столпившихся только покинувших дома мальчишек. Большинство одобрительно оскалились.

– Не смешно? – перед ним стоял спокойный новобранец, южных кровей. – Сорок восемь. Забирай. Нога?

– Пятьдесят четыре, пожалуйста.

– А?! Нога пятьдесят четыре? Ого!!! – ни одна мышца не напряглась на лице… Видя, что шутка не оценена, сделал вывод, что чувство юмора у данного будущего воина просто отсутствует как таковое, поэтому браво закруглил: – Держи, что дают. Размер ноги?

– Пятьдесят четыре, – уверенно повторил Он.

Глаза встретились.

– Ты же в нём вертеться будешь, как карандаш в стакане. Оно же не сядет на тебя, балахоном будет висеть, – намного мягче и как-то неуверенно ответил прапор.

…Солдаты прозвали его Жопа, так между собой и называли «старший прапорщик Жопа». Безобидный, маленького роста, кругленький, но плотный – бывший гиревик-разрядник. Вечно смеющийся пошляк, постоянно поющий в голос или мурчащий себе под нос известные хиты шансона. Одинокий, спрыгнувший через стакан с иглы, на которую подсел после пережитых ужасов новогоднего штурма кавказской твердыни.

«Тумтурумчик» – первое, что пришло на ум. «Прапорщик Тумтурумчик». Уж очень был похож на весёлого круглого пирата из мультфильма про Тайну третьей планеты.

– Давай на спор. Есть чем проставиться? Если пятьдесят четыре сядет – любой каприз, в мыслимых пределах, конечно. Если нет, то три моих желания.

– Пачку сигарет пацану! – пятьдесят четвёртый сел, как влитой. На лице Покурить-бы, как на морде голодной собаки отразилась вся гамма чувств: от полной безнадёги через искреннее удивление к трогательной благодарной преданности. Он бы завилял хвостом, если бы тот у него был.

– Вот ты, боец… Несуразный… Но фактура… А на вид и не скажешь… Удиви ещё раз: Размер ноги?

– Сорок четыре.

– Не удивил, – вновь прищёлкнул языком Тумтурумчик-Жопа.

 
                                            * * *
 

Он любил носить просторную одежду. Не потому, что удобно, хотя и потому тоже, а потому что Ему доставляло особое удовольствие эпатировать людей. Сколько раз Он срывал на спор скидку с опытных продавцов вещевого рынка – не сосчитать. А ещё за свободным кроем легко маскировалось здоровое тело, что позволяло ослабить бдительность противника и в самый неожиданный момент провести короткую эффективную контратаку. «Будь незаметным, но эффективным, не броским, но полезным» – так учил Тренер.

 
                                            * * *
 

Теплая вода приятно смывала с жёстких чёрных волос пыль прошлой гражданской мирной жизни. Послушное сухое, словно выточенное, тело, которое, не смотря на юношеские прыщи, вызывало здоровый интерес у противоположного пола, покидали запахи поезда. Он не был похож на качков с модных фоток, мышцы не выпирали безобразными буграми, делая их малоэффективными в практическом применении. Но крупная кость, мощные предплечья, жилистые руки с доминирующими трицепсами, развитый торс, крепкие, но не раскачанные ноги и сутулая осанка позволили бы разглядеть опытному взгляду единоборца.

Вдоль тёмно-зелёных стен раздевалки стояли в цвет крашенные вешалки-лавки. На табурете сидел очередной клиент местного парикмахера и вздрагивал под машинкой:

– Чёлочку оставь, – в свойственной ему ноющей манере попросил Покурить-бы. На что ожидаемо получил отказ:

– Духам не положено, – цирюльник отвечал, растягивая слова, а потом высунув от старания кончик языка, добавил, – не торопись, доживёшь и до чёлочки.

Тучный ефрейтор без ремня и в тапочках вещал:

– Сдаём гражданскую одежду сюда. Кому надо, тот имеет возможность отправить посылкой домой. Но для этого тоже сдаём вещи сюда.

– Ага, никогда ты их больше не увидишь, – шептал парадно одетый мальчуган.

– А какого ты одевался, как на свадьбу? Пиджак, брючки, туфельки, пальтишко… Попроще не было одежды?

– Не поверишь, со свадьбы в военкомат и поехал. Не со своей. Друга. По пьяни пошли погулять, тут и приняли. В милиции определили как уклониста, вот и приехал, в чем был. Хорошо хоть мать успел предупредить, в дорогу сумку собрала…

В помещение вошёл знакомый уже Комендач в сопровождении двух крепких бойцов: