IV

Его забирали лейтенант с лицом только начавшего бриться школьника и старший сержант, который выглядел как образец с агитплаката – слишком уж всё хорошо и правильно: значки, стрижка, ремень со сверкающей бляхой, ботиночки, в которые можно было смотреться, как в зеркало… Ещё он неестественно долго тянул голосом команды, подходил к офицеру исключительно строевым шагом, лихо забрасывая правую руку в воинском приветствии, вытягивался в струнку, донося в виде рапорта мелочную банальщину… чем маскировал своё презрение к командиру, меньше его прослужившего в войсках. «Рвач будет тебе отныне имя», – Его раздражали такие персонажи своим лицемерием и склонностью к предательству.

Старый троллейбус, куда погрузили говорливую разношёрстную массу, довёз до вокзала, где родители, узнавшие время отправления, плакали и обнимались со своими чадами, восполняя при этом потрёпанные на распределительном пункте запасы. Рассадили по вагонам. Поезд рывком тронулся.

За окном конец ноября… очень похожий на родной январь. Капли на стекле и серость напоминали о тех днях, когда Новый год праздновался широко и официально. Поэтому Он любил январь. Любил растянутые нетерпением последние учебные деньки перед каникулами, когда время замедлялось вдвое, а то и втрое. Любил томительное ожидание, когда желаемое становилось вожделенным. Как любил, усугубляя до предела невыносимую жажду, отказаться остановиться у колонки в малоэтажной застройке, чтобы утолить её прохладной минералкой из холодильника. Нарочно растягивал момент, подыскивая длинный хрустальный стакан, протирая его, специально замедляя движения, до абсолютной чистоты, смахивая конденсат с запотевшей к тому времени бутылки, чтобы ещё раз прочитать название. Хлопками наливая шипящую влагу, наблюдая как толкаются многочисленные пузырики, и только тогда, маленькими глотками пил, получая при этом кроме удовлетворения физической потребности, огромное эстетическое удовольствие.

Снега не было, но был отец, переодевавшийся в Деда Мороза. Старшая сестра – Снегурочка. Запах мандаринов, ветки сосны, наполнившей еловым ароматом смолы зал. Музыка, песни…

Подсевший лейтёха оборвал внутренний полёт. Привлекая к себе внимание смотрящего в тлеющие окна призывника, офицер несколько раз громко откашлялся, распространяя хмельное амбрэ, но не дождавшись, решил начать разговор сам:

– Ты откуда будешь?

– Местный…

– Что-то не похож…

– Чем отличаюсь? – Он повернулся.

Картинкой раскрылось нутро лейтенанта: только пришёл в войска, только начал вникать… ещё боится контингента, комплексует перед сержантом, ищет «своего», который «если что» встанет на его сторону. «Мажор» – почему-то всплыло слово… «Мажор имя тебе. Быть бы тебе музыкантом с такими руками или актёром с такой пластикой», – начал раскручиваться клубок подсознания, – «но ты тут. Никак династия?»

Династия… Дед носил генеральские погоны. Отец выслужился до полковника. Внуку на роду было написана военная служба. Только тот был мягок, тянулся к матери, любил литературу, отставал по точным наукам, был физически слаб от рождения… но уважение и связи помогли поступить в Военное училище, закончить его и отправиться не за озеро Байкал, а в один из центральных военных округов.

– Акцентом и внешним видом. Что один? Ни с кем не подружился? – из светло-серых глаз исходила ирония.

«О… Да ты в курсе того, что происходило на сборном пункте. Судя по всему, нарочно развели нас с Сухим и Бывалым (кому захочется поиметь такой геморрой?). Ну что ж, поиграемся, тем более спать не хочется…» – С тобой давай подружимся.

– С Вами, – поправил в ответ приосанившийся лейтёха, – соблюдай субординацию.

– Конечно, с Вами. Извините, – Он вновь отвернулся к окну, чтобы не вспугнуть проснувшимся неподдельным интересом болтливого, но осторожного собеседника.

– Вот скажи, ты, наверное, из Ингушетии?

– Наверное.

– Вот. А я уверен.

«Читал дело. Молодец»

– Тогда скажи, к чему все эти намёки, загадки? Ну скажи прямо… – тот подсел поближе и чуть наклонился. – Гордые?

Запах «свежака» неприятно ударил в нос. Холод вагона не позволял «развезти» молодой, но слабый организм.

«Запиваешь страх…» – Он не любил пьяных людей. А точнее – боялся, хоть и не мог признаться в этом даже самому себе. Накатывающие волны страха автоматически гасил агрессией, но сейчас был готов терпеть. Пьяный – не хозяин своему языку.

– Гордость – это порок. А мы разборчивые. Изначально смотрим на человека: кто он, о чём с ним можно говорить и о чём – нет. И только потом начинаем общение. Вот вы мне нравитесь: с одной стороны – ещё молодой офицер, а с другой – чувствуется хватка, опыт, по всей видимости династический; да и умом вас Всевышний не обделил – уверен, будет интересно.

Лесть пришлась кстати. «Ему немного подпоёшь и делай с ним что хошь», – как пелось в песенке из старого фильма. Сколько раз Он уже применил этот прием! Действовало одинаково хорошо как на продавца в магазине, чтобы взвесил лучший кусок, или соседку, чтобы прослыть «хорошим мальчиком» и получить в подарок мороженое, так и на сына начальника отделения милиции, чтобы дольше других кататься на его новом мопеде.

– Вот и я говорю, – подобрел сопровождающий. – Сразу видно, разбираешься в людях. Ты зачем бузил на сборном?

– Знаешь, когда видишь человека, как Вас, перед собой, то его уважаешь. А когда видишь пса, то нет к нему никакого уважения. С Вами разговариваю, а с псами не о чем разговаривать, он будет гавкать, пока дубиной по хребту не перешибёшь.

– Правильно. Держись меня в части, и тебя никто не тронет. С увальняшками, отпуском или проблемами с дедовщиной – сразу ко мне. Сделаем всё в лучшем виде.

«Ты сам-то себя слышишь?» – подумал Он, но вслух сказал:

– От души прям. А что, серьёзно с дедовщиной у вас?

Офицер замялся.

– Не то, чтобы прямо вообще, – говорил он короткими предложениями через паузы. – Есть части, где и похуже. А где её нет, с другой стороны? У нас комбат молодой… Выскочка, но Папа его греет. Так вот, пытается он в отдельном батальоне искоренить, но пока не очень получается. Ты, если что, просись ко мне, точнее к нему. Там разберёмся.

При слове «Папа» сердце, предчувствуя контакт с Целью, забилось чаще. Полутьма вагона, состояние соучастника беседы и своевременный контроль эмоций и дыхания позволили осторожно направить разговор в нужное русло:

– А кто такой «Папа»?

– О! Папа – это самый главный. Командир полка. Но тебе до него, как до Пекина. Решать вопросы будешь со мной, – рука нетвердым плавным движением опустилась на плечо.

Поезд качнуло и, если бы не опора, лейтенант занял бы горизонтальное положение, причём не факт, что на жёстком старом лежаке, а не на полу. Тему нельзя было отпускать: клиент мог начать трезветь или отключиться.

– А расскажи, что за человек этот «Папа» и почему так греет нашего комбата? – непрост Он был, ох не прост. И комбата назвал «нашим», чтобы подчеркнуть единство, близость, показать, как ценно для него мнение опытного собеседника.

– О… Папа – волк. Держит часть вот здесь, – поймал тему пьяненький, при этом покрутив сжатой в кулачок белой, ещё детской ладошкой. Тонкие пальчики впились так глубоко в мягкую нежную кожу, что не стало видно ногтей.

– Прямо-таки волк?

– Ты даже не представляешь. Конечно, в определённых моментах порядочная сволочь, но, когда дело касается своих – никогда, слышишь, никогда не сдаст, – он выждал паузу, наблюдая за эффектом. По всей видимости реакция должна была быть иной, поэтому продолжил: – Твой залёт – со всеми бывает – только твой залёт. Дальше полка не вылезет. Ты пострадаешь, может, даже, больше, чем если бы вылезло, но… Казнит и милует только он. А если ты – контрацептив, то не уживёшься, «не слетаешься», как он говорит, с ним, – Мажор опять помахал своей детской ручкой, но теперь с раскрытой ладонью, на которой вырисовывались четыре красно-синие следа в форме полумесяца от ногтей.

Цель обретала форму:

«Ну раз волк, стало быть зверь. Зверем и будет. Псом, например», – подумал герой, а вслух спросил:

– Прям такой весь правильный?

– Ты слушаешь меня или нет? Я же сказал: «порядочная сволочь». Может оскорбить… но за дело. Может даже ударить. Может на деньги поставить… да, тоже может. Но по справедливости, – последнее слово растянул по слогам. – Слышишь, по спра – вед – ли – во – сти.

– А почему комбата греет?

– Упс… А здесь тайна, покрытая мраком. Тянет его… Вроде есть и более перспективные, но начальство себе на уме.

– А у Папы семья, дети есть? – осторожно, но наигранно небрежно осведомился Он.

– С какой целью интересуешься?

– Для нас это важно.

– Для кого для вас?

– Для нашего менталитета.

– А… Есть сыновья. Один в Суворовском, другой Верхнее военное заканчивает. Династия. Может к нам в полк пойдёт. А может и нет. Есть жена, есть дочь, маленькая ещё.

– С ними живут?

– Да, – из-за того, что разговор шёл не о нем, Мажору становилось скучно.

– Далеко от части? Знаешь где?

– Да нет, рядом… А зачем тебе?

Поняв, что далековато зашёл, и что не так уж и сильно пьян офицер, чтобы не заподозрить неладное, объяснился:

– Хотел понять, насколько правильный он, ведь какая голова, такая и рыба. Вот ты где проживаешь? – знал, что давит на «больную мозоль». Нарочно, чтобы засыпать ворохом отвлеченных мыслей сомнения.

– Да наглухо. Общага – засада. На четвёртом этаже комнаты, на третьем классы. На втором и первом штаб. Туалет не работает, ходим через классы по нужде. Мне-то ладно, ничего, а те, у кого есть жёны? – он ещё долго и подробно изливал свои беды, те самые трудности, что, согласно Уставу, должны стойко переносить военнослужащие, но можно было бы и избежать, если бы начальство думало хоть немного о быте личного состава. Потом, встрепенувшись, ещё раз спросил:

– А тебе зачем?

– Очень важно! Командир сыт и доволен – подчинённому хорошо. Командир голодный и злой – беда подчинённому…

– Точно! Только не все это понимают, – шёпотом произнёс он последнюю фразу, приблизившись к самому уху. Потом, отодвинувшись, громко сказал: – Замётано! Ты у меня во взводе.

– Договорились, – они пожали руки.

– Приятно поговорить с понимающим человеком.

– Взаимно.

– Такой молодой и уже прошаренный…

– Менталитет такой, – улыбнулся Он в ответ и отвернулся в чёрное окно, тем самым закончив разговор, ставший совершенно Ему неинтересным.

 
                                            * * *
 

На новом месте всё поменялось местами… теперь чужаком был Он. Дешёвое жильё не отличается безопасностью. Сказать, что кавказцев не любили… впрочем, как не любили и русских у Него дома. Женщины, что Его окружали, заставляли посещать уроки музыки – осваивать струнный инструмент. Веса в глазах сверстников ни в школе, ни во дворе эти занятия не добавляли.

Четверо подвыпивших взрослых в вечерней подворотне прижали и разбили о голову гитару, начав с безобидного «Дай я сыграю что-нибудь». Мужчина в годах в простой рубашке и джинсах двумя лёгкими движениями отправил двоих из них «поспать». Оставшиеся уважительно назвали его по имени, вставив перед этим неуместное, как казалось, «дядя».

«Ты как?» – обратился мужчина, когда те двое унесли на себе своих товарищей. «Я нормально, гитару разбили». «Склеим. Приходи завтра», – он назвал адрес и время. – «Характер имеется, приложим к нему практические навыки. Если, конечно, тебе интересно». «Я буду вовремя». «Лаконично. Вы бываете неговорливы. Это менталитет у вас такой» – закончил Тренер.

 
                                            * * *
 

Под мерное постукивание лейтенант засопел. За окном была сплошная тёмная завеса, лишь изредка прерывавшаяся далёкими светлячками фонарей. Он разглядывал своё отражение, которое со скоростью поезда в окне следовало за ним.

«Что такое одиночество?» – думалось Ему. – «Почему оно всегда со мной? Даже в зале, даже рядом с Тренером всегда ощущал холодок от его потустороннего присутствия».

Поезд набирал скорость, амплитуда раскачивания увеличивалась и пьяный, завалившись в неестественно выгнутой позе, отвлекал от размышлений. Помогать не хотелось…

«Может одиночество – это проклятие любого, имеющего в жизни цель?» – отражение поднесло руку к лицу и почесало небритый подбородок. – «Целеустремлённость подразумевает наличие спутников, помощников, а не друзей… С друзьями одиноко не бывает. А были ли у меня друзья? Кто вообще такие друзья?»

Встречный поезд своим грохотом заставил интуитивно отпрянуть от окна. Светлые окна единой сияющей чертой проносились теперь перед глазами.

«У Тренера была цель, и у него были друзья, у отца была цель, и у него были друзья… Видимо всё зависит от самой цели… А если это цель, которой нельзя поделиться?»

Грохот оборвался также неожиданно, как и возник, от чего вернувшееся дремотное постукивание казалось глуше.

«Тогда одиночество – это когда нет возможности поделиться тем, что действительно для тебя важно – тем, что захватило тебя тайной страстью… Но оно тогда распространяется и дальше: уже нет привычки делиться и восторгом, и тем, что любишь, наплывом радости и просто необъяснимой грустью. Вроде и есть с кем, но не делишься… страшно. А что это за страх? Страх откровенности, уязвимости, ведь есть вероятность потерять контроль и тогда… станешь самим собой?» – открытие удивило… «Интересно, никогда не думал о своей слабой стороне… А перед кем мне можно быть слабым?»

Мысли, хаотично перепрыгивая одна через другую, толкались под усыпляющие сдвоенные толчки железных катков: «Открыться незнакомому таксисту, побыть собой со случайным попутчиком в поезде при закрытой двери в купе. Но от одиночества эти случайные люди не спасают… А чего я на самом деле хочу? Я хочу… не долга, не отношения земляков… Чего хочу я?»

Сомнение проехалось своим ядовитым дыханием по мятущейся душе: «Убить Пса? А тебе оно надо?»

«А мне оно надо?» – повторило вопрос сознание. – «Постоянно должен: должен жениться, заработать, родить, вырастить, убить… Тренер часто говорил: „хочу“. И если хочу, то должен только самому себе, но никому другому. Всё дело в „хочу“. Хочу ли я на самом деле убить?» Ответ напугал Его, так, что не осмелился даже мысленно проговорить непозволительные слова.

…В ночи пришёл дед. От вечерних сомнений не осталось и следа, только уверенность в истинности выбранного пути.