— Я верю, что у нас нет выбора, — ответил Алексей. — Венера слишком большая и слишком враждебная, чтобы воевать друг с другом. Мы либо объединимся, либо погибнем. И я предпочитаю не умирать на этой адской планете.

Он посмотрел на голограмму с видом Енисея. Сибирская тайга, река, тишина. Дом.

— Харрисон не враг, — добавил он. — Он просто напуган. Как и все мы. Просто у него странный способ это показывать.

В тот вечер, когда встреча закончилась и американцы потянулись к переходу, Джон Харрисон задержался на несколько секунд. Он подошёл к Алексею, который стоял у выхода, попивая остывший кофе.

— Ты правильно придумал с этими встречами, — сказал Харрисон тихо, чтобы никто не слышал. — Может, мы и правда сможем работать вместе.

Алексей кивнул. Никакой улыбки, никакой фамильярности. Просто кивок — понимание между двумя командирами.

— Мы все здесь рискуем одинаково, — сказал Алексей. — И победим или проиграем тоже вместе.

Харрисон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулся и пошёл к переходу. В конце коридора он обернулся:

— Только не подставляй меня, Волков. Потому что я не прощаю.

— Я тоже, — ответил Алексей. — Я тоже.

И они разошлись по своим модулям.

В ту ночь — условную ночь на Венере — никто из них не спал. Каждый думал о своём. Дмитрий и Елена лежали в одной каюте, смотрели в потолок и молчали. Цзянь Ли перебирал схемы, хотя все системы работали идеально. Карина писала письмо матери — которое уйдёт на Землю только через восемь минут, но всё равно писала, потому что это помогало.

На «Голиафе» Марк пытался уговорить Патрика не заводиться по пустякам. Сара Чен смотрела на снимки золотоносной жилы и видела там что-то, чего не замечали другие. Линда Моррисон делала записи в своём дневнике — для будущей книги, которую она, возможно, никогда не напишет.

А Джон Харрисон сидел в командном центре, смотрел на показания радаров и думал о том, что тишина никогда не длится вечно.

— Скоро что-то случится, — сказал он вслух. — Я это чувствую.

Глава 4

Три месяца на Венере превратили опасную миссию в привычную рутину. Ту самую рутину, о которой психологи предупреждали ещё на Земле: когда страх уходит, а на его место приходит скука — самая коварная убийца бдительности.

Ритм жизни модулей «Сокол» и «Голиаф» был расписан до автоматизма. Каждый знал свои обязанности, каждый выполнял их чётко и слаженно — как оркестр, где музыканты уже не смотрят в ноты, а играют на ощупь, чувствуя дыхание друг друга. Даже дыхание стало общим: вдох — выдох, работа — отдых, день — ночь, хотя на Венере не было ни того, ни другого.

Алексей Волков часто думал о том, что человеческий мозг удивительно пластичен. Три месяца назад они опускались на поверхность планеты, где температура плавит свинец, а давление раздавило бы их как консервную банку. Три месяца назад каждый шорох заставлял сердце биться чаще. А теперь…

Теперь они жили здесь. Не выживали — именно жили. Своей, странной, чужой, но жизнью.

— Знаете, — сказал как-то Дмитрий, жуя сублимированный омлет, — я уже почти не замечаю, что мы на другой планете. Как будто это просто какая-то очень странная командировка.

— Это опасно, — покачала головой Карина, не отрываясь от своего планшета. — Когда перестаёшь замечать опасность, она подкрадывается незаметно.

— Ты всегда такая оптимистка, Карина, — усмехнулся Дмитрий.

— Я реалистка. Реалисты живут дольше.

Алексей слушал этот обмен любезностями и думал, что Карина права. Они слишком привыкли. Слишком успокоились. И это было плохо.

Но он ничего не сказал. Потому что сам чувствовал то же самое.

Утро на «Соколе» начиналось в 06:00 по бортовому времени — условному, привязанному к Гринвичу, чтобы экипаж не сбился с циркадных ритмов. Будильник у каждого был свой: у Алексея — вибрация наручных часов, у Елены — мягкий свет, имитирующий рассвет, у Дмитрия — громкая музыка, от которой он просыпался с проклятиями и обещанием «когда-нибудь разбить эту чёртову колонку».

Елена Ветрова, геолог и специалист по добыче, была жаворонком. Она вставала первой, пила зелёный чай с жасмином (свой личный запас, привезённый с Земли) и уже в 06:15 сидела за своим рабочим местом.

Её рабочее место напоминало лабораторию алхимика — только вместо реторт и тиглей здесь были голографические дисплеи, спектрометры и микроскопы с цифровым увеличением. Стены вокруг были завешаны картами местности — трёхмерными голограммами, которые можно было вращать, приближать, накладывать друг на друга.

— Доброе утро, — сказала она, когда Дмитрий, зевающий и взлохмаченный, ввалился в отсек управления. — Ты вчера опять не выспался?

— А кто высыпается на Венере? — проворчал он, наливая себе кофе. — Тут даже ночи нет нормальной.

— Ночь у тебя в голове, — парировала Елена, но без злобы. Она улыбнулась краешком губ, и Дмитрий ответил тем же.

Их отношения — никем официально не признанные, но очевидные для всех — стали для команды источником и шуток, и лёгкой зависти. Двое людей, которые нашли друг друга на краю света, а точнее — на краю Солнечной системы. Алексей делал вид, что ничего не замечает. Карина иногда подкалывала. Цзянь Ли просто молчал — его лицо оставалось непроницаемым, но Дмитрий клялся, что однажды видел, как китаец улыбнулся, когда Елена и Дмитрий держались за руки в столовой.

— Ладно, — сказал Дмитрий, садясь за свою панель. — Запускаю дронов.

Он управлял тремя дронами-геосканерами — маленькими, размером с чемодан, с керамической бронёй и мощными сенсорами. Дроны вылетали из модуля через специальные шлюзы и разлетались в радиусе пятидесяти километров, собирая пробы породы и проводя спектральный анализ.

Дмитрий сидел перед панелью с шестью экранами. На каждом — свой дрон: первый облетал северный сектор, второй — южный, третий — западный. На экранах отображались маршруты дронов, их скорость, уровень заряда батарей, состояние груза и, самое главное, спектральные данные — графики с пиками, обозначающими содержание золота, платины, палладия.

В 09:00 началась активная фаза. «Сокол» и «Голиаф» по очереди занимали позицию над точкой добычи — сегодня была очередь «Сокола».

Алексей Волков сидел в командном кресле, наблюдая за процессом. Модуль медленно, со скоростью ползущей улитки, передвинулся к месту добычи. Гусеницы грохотали — этот звук стал фоновым, привычным, как тиканье часов в доме бабушки. Двенадцать гусеничных траков, каждый шириной три метра, перемалывали венерианскую породу, оставляя за модулем глубокие борозды.

— Позиционирование завершено, — доложил Цзянь Ли из машинного отделения. — Опускаю нижнюю секцию.

Модуль завис над точкой добычи, приподнимаясь на гидравлических опорах на пять метров. Нижняя секция — огромная конструкция диаметром тридцать метров — опустилась, герметично закрывая участок. Создавалась контролируемая среда с пониженным давлением и нейтрализованной атмосферой. Внутри этой камеры, изолированной от внешнего ада, можно было работать почти как на Земле.

— Буровые запущены, — объявил Цзянь Ли.

Буровые установки — три огромные вращающиеся штанги с алмазными наконечниками — начали вгрызаться в породу. Вибрация передавалась на весь модуль — лёгкая, но ощутимая. Кружки на столе в столовой мелко дребезжали. Карина, которая проверяла связь, машинально придержала свою чашку рукой, чтобы не упала.

— Глубина пять метров, — докладывал Цзянь Ли каждые десять минут. — Десять. Пятнадцать. Концентрация золота растёт.

Елена стояла у пульта, наблюдая за показаниями датчиков. Её пальцы бегали по сенсорной панели, переключая режимы, записывая данные, делая пометки. Она была в своей стихии — как альпинистка на вершине, как рыба в воде.

— Останавливай на двадцати метрах, — сказала она. — Дальше — пустая порода. Бери отсюда.

Цзянь Ли скорректировал глубину. Буровые начали извлекать руду — серую, с золотистыми вкраплениями, похожую на земные образцы, но с примесями, которых Елена не видела раньше. Руда подавалась по транспортёрам в плавильные печи.

Плавильные печи работали на ядерной батарее — чисто, эффективно, без выбросов. Температура внутри печей достигала 1200 градусов — достаточно, чтобы расплавить золото, но не повредить керамическую футеровку. Золото отделялось от примесей и стекало в формы — небольшие, весом ровно один килограмм каждая. Формы остывали, и автоматический манипулятор укладывал слитки в бронированные контейнеры.

— Первая партия готова, — сказал Цзянь Ли через два часа. — Пятьдесят килограммов чистого золота.

— Неплохо, — кивнул Алексей. — За день наберётся двести-триста.

— По старой цене это было бы… — начал Дмитрий.

— Не считай, — перебил Алексей. — Сглазишь.

— Я не суеверный.

— Ты просто не умеешь считать в уме, — поддела Елена.

— А вот это уже оскорбление!

Все засмеялись. Даже Цзянь Ли издал звук, отдалённо напоминающий смешок — что-то между кашлем и хрипом, но все знали, что это его версия веселья.

Ровно в 18:00 по бортовому времени — ни минутой раньше, ни минутой позже — орбитальный дрон забирал партию золота. У каждой стороны был свой дрон: у «Сокола» — «Стриж», у «Голиафа» — «Молния». Они были похожи, как близнецы: восьмиугольные платформы с мощными ионными двигателями, способные поднять до пяти тонн груза.

Дмитрий отвечал за «Стрижа». Он сидел за пультом управления, глядя на экран, где отображался маршрут дрона — от поверхности Венеры до орбитальной станции, пятьсот километров вверх, сквозь кислотные облака и радиационные пояса.

— «Стриж» к взлёту готов, — доложил он. — Контейнеры загружены. Герметизация проверена.

— Разрешаю взлёт, — сказал Алексей.

Дмитрий нажал кнопку. На экране дрон оторвался от взлётной платформы — специальной конструкции на крыше модуля, защищённой от кислоты. Он поднимался медленно, но уверенно, оставляя за собой шлейф ионизированного газа.

— Высота сто метров, — комментировал Дмитрий. — Двести. Пятьсот. Вхожу в облачный слой.

Изображение на экране помутнело — камера дрона показывала жёлто-оранжевую мглу, непроницаемую для глаз. Но радары работали исправно, передавая данные о высоте, скорости и положении.

— Облачный слой пройден. Высота двести километров. Вижу звёзды.

Дмитрий вздохнул с облегчением. Самый опасный участок — полёт сквозь кислотные облака — был позади. Теперь дрон мог работать в автоматическом режиме, но Дмитрий всё равно следил за ним — старые привычки.

— «Стриж» на орбите, — сказал он через пятнадцать минут. — Стыкуется со станцией.

Орбитальная станция, созданная как совместный проект разных стран, находилась на высоте пятисот километров над поверхностью Венеры. Это была огромная конструкция — больше похожая на космический город, чем на обычную станцию. Там были жилые отсеки для сменного персонала, лаборатории, склады и, самое главное, бронированные хранилища для золота.

Станция выполняла роль перевалочного пункта. Сюда доставлялось золото с обоих модулей. Здесь оно временно хранилось в защищённых хранилищах — по отдельным секциям для каждой стороны, чтобы избежать споров. А раз в две недели транспортные корабли (у каждой стороны свои) забирали партии золота и под вооружённой охраной отправляли их на Землю.

— Стыковка успешна, — объявил Дмитрий. — Контейнеры переданы на станцию. «Стриж» возвращается.

— Хорошая работа, — сказал Алексей.

— Я профи, — усмехнулся Дмитрий. — Мы тут как старатели на Диком Западе, только вместо мулов — дроны.

— А вместо виски — сублимированный чай, — добавила Карина.

— Не напоминай. Я бы сейчас отдал ползарплаты за нормальное пиво.

— У тебя зарплата в золоте, — заметил Цзянь Ли. — Ты можешь купить пивоварню.

— Я куплю. Обязательно. Когда вернусь.

— Если вернёшься, — тихо сказала Карина.

Все замолчали. Шутка о смерти на Венере перестала быть смешной после первого месяца. Сейчас она звучала как напоминание — о хрупкости, о риске, о том, что каждый день может стать последним.

— Ладно, — сказал Алексей, нарушая тишину. — Хватит философии. Отчётность через три часа.

Каждый вечер в 21:00 по бортовому времени оба экипажа выходили на связь с Землёй. Процедура была стандартной, отлаженной до автоматизма, но каждый раз она вызывала лёгкое волнение — как перед встречей с родными после долгой разлуки.

Карина Темирова сидела за пультом связи — её рабочим местом, которое она знала лучше, чем свою собственную каюту. Наушники, микрофон, три экрана: на одном — данные о состоянии связи, на втором — текст сообщений с Земли, на третьем — видеоканал.

— Связь установлена, — сказала она. — Задержка сигнала — восемь минут двенадцать секунд. Качество — хорошее.

— Начинаем, — кивнул Алексей.

Он подошёл к камере, поправил воротник комбинезона — привычка, оставшаяся с военных времён. На экране появилось изображение — диспетчерский центр на Земле, где-то в России, скорее всего в Королёве. Знакомое лицо — полковник Соколов, их куратор, сухой, жёсткий человек с глазами, которые никогда не улыбались.

— «Сокол» на связи, — сказал Алексей. — Докладываю: добыча продолжается в штатном режиме. За сутки получено 280 килограммов золота. Технические показатели в норме. Состояние экипажа — удовлетворительное.

— Принято, «Сокол», — ответил полковник через восемнадцать минут — время туда и обратно. — У вас есть новости с Земли. Курс золота вырос на 2%. Политическая обстановка стабильная. Спортивные результаты… — он зачитал сводку, которую никто не слушал.

Но главное было не в этом. Главное было в письмах.

Карина получила их и разослала на планшеты каждого члена экипажа. Алексей сел в своё кресло, открыл сообщение от дочери и замер.

Письмо было коротким — всего несколько строк, но он перечитывал их снова и снова, впитывая каждое слово, каждую букву.

«Папа, у нас выпал первый снег! — писала дочь, Анастасия, десять лет, с огромными глазами и косичками, которые она ненавидела, но бабушка заставляла их заплетать. — Я слепила снеговика и назвала его в твою честь. Он получился немного кривой, потому что снег был липкий, но я старалась. Мама сказала, что он похож на тебя, когда ты сердишься. Я не знаю, правда ли это, потому что я никогда не видела тебя сердитым. Ты всегда весёлый, когда приезжаешь домой. Я скучаю. Привези мне что-нибудь с Венеры. Хотя бы камешек. Но не слишком горячий!»

Алексей улыбнулся, и на глазах выступили слёзы. Он быстро смахнул их, оглянулся — никто не видел. Дмитрий уткнулся в свой планшет, Карина что-то писала в ответ на письмо матери, Елена и Цзянь Ли тоже читали.

Он перечитал письмо ещё раз. Представил Настю во дворе их дома — небольшого, в пригороде Новосибирска, с берёзами у забора и старой качелей, которая скрипела при каждом взмахе. Снег, белый и пушистый, покрывает крыши, деревья, дорожки. Настя в красном пуховике и варежках на резинке — она вечно их теряла. Она лепит снеговика, комкая снег ладошками, красными от холода. Снеговик получается кривым — голова съезжает набок, нос-морковка торчит в сторону. Но Настя гордится им. Она называет его «папа».

«Привези мне что-нибудь с Венеры», — прочитал он снова и усмехнулся. Что он может ей привезти? Камень, обожжённый кислотой? Образец серной пыли? Нет, он привезёт ей золото. Маленький слиток, который она будет хранить в шкатулке и показывать подружкам. «Это с Венеры, — скажет она. — Мой папа там был». И в её голосе будет гордость.

Он написал ответ — короткий, потому что каждое слово стоило времени и энергии связи:

«Настя, моя хорошая. Я очень горжусь твоим снеговиком. Пусть он охраняет наш дом, пока меня нет. Я скоро вернусь — обещаю. И я привезу тебе такой камешек, какого ты ещё не видела. Целую. Папа».

Он отправил письмо и откинулся в кресле. За иллюминатором клубились кислотные облака — там, где-то далеко, была Земля, и на Земле шёл снег. Его дочь лепила снеговика и называла его в его честь. И это было единственное, что имело значение.

Пока на «Соколе» царила рабочая атмосфера с элементами уюта, на «Голиафе» всё было иначе. Джон Харрисон, капитан американского модуля, превратил работу в военную операцию.

Он строго следил за соблюдением режима — подъём в 06:00, отбой в 22:00, никаких отклонений. Он регулярно обходил модуль — не для проверки систем (за это отвечал Марк), а для контроля экипажа. Он смотрел на людей, как на подозреваемых, и каждый его взгляд говорил: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты задумал. Не пробуй».

— Доброе утро, — сказал он, входя в отсек управления в 06:05. — Кто не спал?

— Я, — признался Патрик О'Брайан, сидевший у пульта безопасности. — Смотрел записи камер. Всё чисто.

— Ты всегда смотришь записи, Патрик, — заметил Харрисон. — Ты когда-нибудь спал?

— Спать — это для слабаков, — усмехнулся ирландец.

— Это для живых, — поправила Линда Моррисон, появляясь с чашкой ромашкового чая. — Без сна снижается концентрация, ухудшается реакция, повышается риск ошибок. Выспавшийся солдат — живой солдат.

— Я солдат, который не спит, — отрезал Патрик.

— И солдат, у которого паранойя, — добавила Сара Чен, не поднимая глаз от своих геологических карт.

— Хватит, — оборвал Харрисон. — Работаем.

Марк Тейлор, который сидел в углу и настраивал диагностику систем, покачал головой. Он часто ловил взгляды Харрисона и едва заметно качал головой — как бы говоря: «Всё под контролем, расслабься». Но Харрисон не расслаблялся. Никогда.