Но Волков знал: теперь, когда оба экипажа изучили друг друга, ситуация может измениться в любой момент. Игры разведок начались. И кто знает, чем они закончатся.

Он подошёл к кофеварке, налил себе свежую кружку и сел напротив Дмитрия.

— Что рассказываешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

— Да вот, — ухмыльнулся Дмитрий, — вспоминал, как мы на тренировке в пустыне чуть не зажарились в скафандрах. Елена тогда сказала, что Венера — это курорт по сравнению с той парилкой. А я ей напомнил, что на Венере ещё и давление как на дне океана.

— И что она ответила? — спросил Волков.

— Сказала, что я нытик, — засмеялся Дмитрий. — И что настоящие мужчины не жалуются на условия.

Елена улыбнулась, но Волков заметил, как её пальцы на секунду сжались в кулак. Она нервничала. Все нервничали. Первые дни на новой планете — это всегда стресс.

— Ладно, — сказал Волков, делая глоток кофе. — Завтра начинаем полноценную добычу. Сегодня отдыхаем. Завтра работаем.

Он посмотрел на иллюминатор. Кислотные облака клубились, не замечая маленьких металлических гостей. Где-то там, в двенадцати километрах, Харрисон, наверное, делал то же самое — изучал, анализировал, планировал.

— Игра началась, — тихо сказал Волков, но никто не услышал.

Глава 3

Первые три месяца работы на Венере прошли на удивление гладко. Настолько гладко, что даже вечно подозрительный Джон Харрисон начал понемногу расслабляться — хотя, конечно, никогда бы в этом не признался.

Модули «Сокол» и «Голиаф» работали как отлаженные механизмы. Двенадцать часов добычи, двенадцать часов отдыха. Дроны-геосканеры улетали в разведку и возвращались с данными. Буровые установки грызли венерианскую породу, плавильные печи превращали руду в слитки, а орбитальные дроны исправно забирали золото на станцию-ретранслятор. Всё шло по плану. Даже лучше, чем по плану.

Цзянь Ли, который поначалу проверял каждый болт по три раза, теперь ограничивался двумя. Дмитрий, который в первый месяц просыпался от каждого скрипа, теперь спал как убитый. Елена и Сара Чен, две геолога, нашли общий язык и обменивались данными так активно, что их командиры начали подозревать сговор. Карина и Линда, медик и психолог, проводили совместные «сеансы психологической разгрузки» — по сути, просто болтали о жизни за чашкой травяного чая.

Даже Патрик О'Брайан, самый взрывной из американцев, перестал сверлить русских взглядом. Однажды он даже помог Дмитрию откалибровать дрон, и они проговорили два часа о том, какое пиво лучше — ирландское или русское. Спор не разрешился, но это была дружеская перепалка, а не конфликт.

— Знаешь, — сказал как-то Марк Тейлор Цзянь Ли, когда они вместе чинили гидравлическую систему перехода, — я начинаю думать, что мы справимся.

— Не надо думать, — ответил Цзянь Ли с лёгкой улыбкой. — Надо работать. Думать — моя работа.

Марк рассмеялся. Он начинал понимать китайский юмор. Или, по крайней мере, его отсутствие.

Идея организовать регулярные совместные вечера принадлежала Карине. Она заметила, что напряжение, которое неизбежно возникает при длительной изоляции, лучше всего снимается не психологическими тестами, а простым человеческим общением.

— Мы все здесь в одной лодке, — сказала она Алексею. — Вернее, на одной планете. Если мы не научимся отдыхать вместе, рано или поздно начнём грызть друг друга.

Алексей согласился. Он предложил Харрисону проводить еженедельные встречи по «субботам» — условным, конечно, потому что на Венере не было ни смены дня и ночи, ни привычных дней недели. Но экипажи договорились синхронизировать свои календари с земным временем по Гринвичу. Каждую субботу в 19:00 по земному времени — час, когда в Лондоне садилось солнце, а в Москве люди зажигали свет в окнах — команды собирались вместе.

Местом встречи выбрали комнату отдыха на «Соколе». Американский модуль был больше, но их отсек для отдыха напоминал казарму — функциональный, холодный, без души. «Сокол» же был спроектирован с учётом психологического комфорта. Русские всегда умели создавать уют там, где, казалось бы, уюту не место.

Помещение специально спроектировали для психологической разгрузки, и это чувствовалось с первого шага. Стены отделали материалом с имитацией древесной текстуры — тёплый, золотистый дуб, который хотелось трогать рукой. На потолке — мягкие светодиодные панели, имитирующие естественное освещение: утром — холодный белый свет, вечером — тёплый, желтоватый, как закат.

На стенах висели большие голографические экраны, которые транслировали пейзажи Земли. Сегодня, например, на одном экране показывали сибирскую тайгу — бескрайний лес, реку Енисей, горы на горизонте. На другом — альпийские луга с коровами и звоном колокольчиков (звук шёл из скрытых динамиков). На третьем — океанские волны, набегающие на белый песчаный пляж.

В центре комнаты стояли мягкие кресла — пять штук, но для совместных встреч их было больше. Кресла были разных цветов: синие, зелёные, одно красное, которое всегда доставалось Алексею, потому что он любил сидеть спиной к двери и наблюдать за всеми.

В углу стоял небольшой бар — на самом деле просто стойка с кофеваркой, синтезатором горячей воды и набором сублимированных напитков: кофе, чай, какао, пара видов травяных сборов. Алкоголя не было — правила миссии запрещали, — но Дмитрий однажды притащил банку с надписью «Имбирный эль» и утверждал, что это лучшее, что есть в жизни.

— Имбирный эль, — фыркнул Патрик, попробовав. — Это не эль, это компот.

— А ты что хотел? — огрызнулся Дмитрий. — Виски? У нас тут библиотека, а не бар.

Рядом с баром висела голограмма с надписью, которую Карина сделала своими руками: «Здесь нет командиров — только люди». Алексей сначала хотел возразить — всё-таки субординация, — но потом махнул рукой. Карина была права. В этих стенах титулы только мешали.

В другом углу стоял синтезатор — старый, ещё с Земли привезённый, с царапинами на корпусе и одной клавишей, которая залипала. На нём иногда играл Дмитрий. Он не был виртуозом, но знал с десяток мелодий и играл их с душой.

— Научишь? — спросила его однажды Линда.

— Чему? — удивился Дмитрий.

— Ну… чему-нибудь простому. «В траве сидел кузнечик», например.

— Линда, тебе тридцать лет. Ты серьёзно?

— Абсолютно. Детство вспомню.

Дмитрий научил. Линда играла ужасно, но все хлопали.

Первая субботняя встреча прошла немного натянуто. Джон Харрисон вошёл последним, окинул помещение подозрительным взглядом — проверял каждый угол, каждую тень — и сел в дальнем кресле, скрестив руки на груди. Он был похож на генерала, которого заставили присутствовать на вечеринке рядовых.

— Расслабься, Джон, — сказал Марк, плюхаясь в соседнее кресло. — Здесь не стреляют.

— Я всегда расслаблен, — буркнул Харрисон. — Это моё нормальное состояние.

Патрик хмыкнул. Все знали, что «нормальное состояние» Харрисона — это повышенная боевая готовность.

Но уже через полчаса атмосфера потеплела. Дмитрий рассказал историю о том, как он на тренировке в пустыне Невада чуть не зажарился в скафандре, потому что забыл включить систему охлаждения. Патрик ответил своей историей о том, как он в Ирландии пытался научиться играть на волынке, и соседи вызывали полицию. Елена и Сара ушли в угол и что-то обсуждали о геологии, но делали это с таким оживлением, будто речь шла о любовных романах, а не о спектральном анализе.

Карина разливала чай. Она помнила, кто как пьёт: Алексей — чёрный, без сахара, крепкий как смола; Елена — зелёный, с жасмином; Дмитрий — с двумя ложками сахара и лимоном, если есть; Цзянь Ли — белый чай, только белый, никаких заменителей; Джон — кофе, чёрный, без ничего, лучше холодный; Марк — травяной сбор, успокаивающий; Патрик — какао, потому что «я в душе ребёнок»; Сара — зелёный, как у Елены, но без жасмина; Линда — ромашковый чай, от нервов.

— Как ты всё это запоминаешь? — спросил её однажды Дмитрий.

— Я медик, — ответила Карина. — Я запоминаю всё. Включая то, что ты воруешь печенье из моей каюты.

— Это не воровство, это заимствование.

— Без возврата?

— Ну… творческое заимствование.

За чашкой горячего какао (восстановленного из концентрата, но Патрик клялся, что это лучший какао в его жизни) разговор зашёл о деньгах. О том, куда потратить заработанные миллионы.

Алексей Волков откинулся в кресле — своём, красном, с высокой спинкой — и задумался.

— Я куплю домик в сибирской тайге, — сказал он, глядя на голограмму с видом Енисея. — Где-нибудь у реки. Никаких соседей, никакой связи с внешним миром. Только лес, река и тишина.

— Звучит как побег, — улыбнулась Линда. Она сидела, поджав под себя ноги, и держала кружку обеими руками — так делают дети, когда им холодно. Хотя в комнате было ровно двадцать два градуса.

— Может быть, и так, — кивнул Алексей. — Но после этой миссии я заслужил право на тишину. Знаете, сколько шума в моей жизни? Взрывы, стрельба, команды, доклады. Я хочу услышать, как трава растёт.

— Трава не растёт в Сибири, — заметил Цзянь Ли. — Там вечная мерзлота.

— Ещё как растёт, — ответил ему Алексей.

Все засмеялись. Даже Харрисон чуть приподнял уголки губ — его версия улыбки.

Елена Ветрова оживилась. Она отставила кружку и подалась вперёд, глаза загорелись — так бывает, когда человек говорит о чём-то по-настоящему важном.

— А я хочу открыть школу альпинизма для детей. В горах Алтая. Чтобы ребята из маленьких посёлков могли увидеть красоту мира, подняться выше облаков… — Она посмотрела на свои руки — сильные, с мозолями от верёвок и скал. — Я сама из такого посёлка. Если бы не мой учитель физкультуры, который повёл нас в горы, я бы сейчас, наверное, работала на фабрике.

— А кто тебя учил? — спросила Сара Чен.

— Дядя Коля. Бывший альпинист, инвалид, на протезе. Но он ходил в горы лучше, чем мы на двух ногах. Он говорил: «Лена, горы не прощают слабости. Но они дают силу». — Елена улыбнулась воспоминаниям. — Я хочу быть таким же дядей Колей для других детей.

— Круто! — хлопнул в ладоши Дмитрий. — Я бы стал вашим первым инструктором. После кругосветки, конечно.

— Кругосветка? — переспросил Патрик, отрываясь от своего какао. — А что, звучит! Я вот хочу бар на пляже. Где-нибудь на Карибах. С гамаками, живой музыкой и лучшим виски в округе.

— И будешь там сидеть один? — поддразнил его Марк.

— Ну уж нет! — Патрик подмигнул. — Буду приглашать друзей. И даже русских, если они не слишком занудны.

— А если мы занудны? — спросил Дмитрий.

— Тогда будете мыть посуду. Бесплатно. С улыбкой на лице.

— Патрик, ты тиран, — засмеялся Марк.

— Я справедливый правитель своего маленького королевства.

Цзянь Ли всё это время молчал. Он сидел в углу, разглядывая голограмму с видом Шанхая — ночной город, небоскрёбы, огни. Его лицо было спокойным, но пальцы слегка сжимали подлокотники кресла. Он думал о чём-то своём, далёком.

Когда его прямо спросили — это была Карина, она всегда чувствовала, когда кто-то хочет сказать что-то важное, но не решается, — он слегка покраснел. На его бледных щеках появился слабый румянец, и это выглядело почти трогательно.

— Я отдам все деньги на лечение больных детей в Китае, — сказал он тихо, но твёрдо. — Есть фонд… он помогает детям с редкими заболеваниями. Там не хватает средств.

В комнате повисла тишина. Даже Патрик перестал улыбаться.

— Мой младший брат, — продолжил Цзянь Ли, и его голос дрогнул впервые за всё время, — он умер от лейкемии. Ему было семь лет. Врачи сказали, что лечение могло бы спасти его, но у родителей не было денег. Тогда не было фондов. Не было помощи. Я поклялся, что, когда вырасту, сделаю всё, чтобы ни один ребёнок не умирал только потому, что его семья бедна.

Он замолчал. Карина положила руку ему на плечо — мягко, без лишней жалости, просто чтобы показать: ты не один.

— Это очень благородно, Цзянь, — сказала она.

— Не благородно, — покачал он головой. — Это единственное, что имеет смысл. Золото, деньги, слава — всё это прах. А жизнь ребёнка — это всё.

Марк Тейлор, который сидел напротив, кивнул:

— У меня нет таких красивых историй. Я просто хочу купить дом для матери. Она всю жизнь работала на двух работах, чтобы я мог учиться. Теперь моя очередь.

— А я куплю остров, — повторил Джон Харрисон, нарушая тишину. — Настоящий, с пальмами и белым песком. Буду жить как король, без отчётов и начальства.

— Типичный морской пехотинец, — усмехнулся Марк. — Сначала порядок наведёт, потом начнёт строить королевство.

— А ты думаешь, на острове не нужен порядок? — Харрисон приподнял бровь. — Без порядка остров превращается в джунгли. А я не хочу жить в джунглях.

Сара Чен покачала головой. Она сидела, скрестив ноги, и вертела в руках пустую кружку.

— А я мечтаю о лаборатории, — сказала она. — Своей, независимой. Где можно заниматься чистой наукой, а не добывать золото для политиков.

— А что за наука? — спросила Елена.

— Геология. Но не прикладная, а фундаментальная. Как образуются планеты, почему одни богаты золотом, а другие нет, есть ли жизнь под поверхностью… — Она запнулась. — Ладно, это глупо звучит.

— Не глупо, — возразила Елена. — Это прекрасно звучит.

Линда Моррисон, которая до этого молчала и просто слушала, вдруг сказала тихо, почти шёпотом:

— Фонд помощи ветеранам. Хочу создать организацию, которая будет поддерживать тех, кто вернулся с войны… или с Венеры. Чтобы они не чувствовали себя чужими на Земле.

Все посмотрели на неё. Линда обычно не раскрывалась — она была психологом, она слушала других, а не говорила о себе. Но сейчас, в этом тёплом, безопасном пространстве, она позволила себе слабость.

— Мой отец был ветераном, — сказала она, не глядя ни на кого. — Он вернулся с войны другим человеком. Он не мог спать, не мог работать, не мог любить. Мать ушла. Я осталась с ним. Я хотела помочь, но не знала как. Он умер, когда мне было шестнадцать. От сердечного приступа. Врачи сказали — последствия стресса. Я решила стать психологом, чтобы другие дети не теряли своих отцов.

В комнате снова повисла тишина. Тяжёлая, но не гнетущая — такая, когда люди переваривают услышанное.

— Ладно, — сказал Дмитрий, вставая. — Хватит грустить. Давайте лучше споём!

Он подошёл к синтезатору, провёл пальцами по клавишам — раздался аккорд, чуть фальшивый, потому что одна клавиша залипала. Дмитрий начал наигрывать мелодию.

Постепенно к нему присоединились остальные. Сначала Карина запела тихо, неуверенно. Потом Елена подхватила. Потом, к удивлению всех, Патрик начал отбивать ритм ладонями по коленке. Марк насвистывал. Даже Харрисон, сидя в своём кресле, тихо напевал что-то себе под нос — никто не мог разобрать что именно, но это было неважно.

Цзянь Ли не пел. Он сидел и улыбался. Впервые за три месяца — широко, по-настоящему.

Но даже в эти тёплые, почти семейные вечера не все снимали маски.

Джон Харрисон, пока другие смеялись и пели, наблюдал. Он запоминал, кто с кем сидит, кто на кого смотрит, кто слишком долго держит кружку, не отпивая. Он проверял данные из анкет — совпадают ли они с реальным поведением. Он искал слабые места.

Он заметил, как Дмитрий и Елена смотрят друг на друга. Как Карина, сама того не замечая, поправляет воротник комбинезона у Алексея. Как Цзянь Ли, гениальный инженер, на секунду теряет контроль, когда разговор заходит о брате.

— Слабости, — пробормотал Харрисон, когда вернулся в свой модуль. — У всех есть слабости.

Он открыл планшет и сделал несколько пометок. «Волков — привязан к команде. Ветрова и Соколов — роман, использовать как рычаг. Темирова — эмпат, может пожертвовать собой. Цзянь Ли — травма детства, давить на чувство вины».

Марк Тейлор, который зашёл следом, увидел планшет и покачал головой.

— Ты серьёзно, Джон? Мы тут песни поём, а ты шпионские игры ведёшь?

— Это не игры, Марк, — ответил Харрисон, не поднимая глаз. — Это работа. Дружба — это роскошь. А мы здесь для того, чтобы добывать золото и вернуться домой живыми.

— Иногда дружба — это лучший способ остаться в живых, — возразил Марк.

— Это ты так думаешь, — Харрисон закрыл планшет. — Потому что ты хороший человек. А я — старый солдат. Я видел, как «дружба» убивает людей.

Они замолчали. Марк хотел что-то сказать, но передумал. Он вышел, оставив Харрисона одного в полумраке командного центра.

Алексей Волков тоже не был наивным. Он знал, что Харрисон ведёт своё досье. Знал, что каждая улыбка, каждая шутка, каждый жест анализируется и записывается. Но он не видел в этом проблемы.

— Пусть смотрит, — сказал он Карине, когда они остались одни. — Пусть записывает. Пусть думает, что знает о нас всё. Это не повредит.

— А если он найдёт что-то, что можно использовать против нас? — спросила Карина.

— Что он может найти? Что мы любим своих близких? Что мы мечтаем о мире на Земле? Что мы не хотим умирать? — Алексей покачал головой. — Это не слабости, Карина. Это то, что делает нас людьми. А люди, у которых есть что терять, иногда становятся самыми опасными противниками.

Карина задумалась.

— Ты веришь, что мы сможем работать вместе? Что этот… перемирие продлится?