– Петрович, а правда, что двигатель может создать чёрную дыру? – спросил кто-то из очереди.

– Правда, – серьёзно ответил Петрович. – Если неправильно настроить. Но наши ребята настраивали три года. Так что спи спокойно.

Челнок пристыковался к «Надежде» с мягким, едва ощутимым толчком. Шлюз открылся, и Кит шагнул внутрь. Коридоры корабля были широкими, с приглушённым освещением, которое имитировало земной день. На стенах – информационные панели, карты эвакуации, расписания смен. Воздух пах озоном, металлом и ещё чем-то неуловимо знакомым – Кит понял, что это запах новой техники, запах будущего, которое ещё не случилось.

Петрович провёл их через лабиринт коридоров, мимо жилых отсеков, где уже суетились люди, раскладывая вещи, мимо лабораторий с голографическими схемами, парящими в воздухе, мимо столовой, где двое поваров спорили о том, как лучше хранить запасы синтетического белка.

– А это что? – спросил Кит, кивнув на массивную герметичную дверь с предупреждающими знаками.

– Главный архив, – ответил Петрович. – Там хранится всё, что мы знаем. Все научные работы, все чертежи, все технологии. Если «Надежда» разобьётся, но архив уцелеет, человечество сможет восстановиться. Это наша резервная копия.

– Пессимистично, – заметил Лёха.

– Реалистично, – поправил Петрович. – В космосе надежда – это хорошо, но парашют лучше.

Наконец они добрались до кормовой части. Здесь коридор расширялся, превращаясь в смотровую галерею с бронированным стеклом, за которым открывалось нечто невероятное.

За переборками, в огромном, лишённом гравитации пространстве, висел главный двигатель – ускоритель «Эфир», также известный как «Тахеон-Драйв».

Кит прижался лбом к стеклу, забыв обо всём на свете.

Устройство выглядело как гигантский кристалл, размером с десятиэтажный дом, пронизанный светящимися нитями энергии. Он висел в центре магнитной ловушки, окружённый кольцами генераторов квантового поля, которые вращались вокруг него с едва уловимой глазом скоростью. Сам кристалл был безупречно прозрачным, но внутри него, словно в толще алмаза, плясали голубоватые всполохи – живые, пульсирующие, словно сердце гигантского зверя.

– Видишь эти нити? – Петрович подошёл к нему, указав на голубоватые всполохи. – Это не просто свет. Это квантовые струны, которые мы научились «настраивать». Когда подаём энергию, они искажают пространство-время вокруг корабля. Создают своего рода волну, на гребне которой мы скользим.

– То есть… мы не разгоняемся сами? – Кит пытался осмыслить услышанное.

– Мы разгоняем пространство вокруг себя, – усмехнулся Петрович. – Гениально, правда? За двенадцать часов «Эфир» выведет нас на девяносто процентов скорости света. А потом – гиперпрыжок.

– Гиперпрыжок? – переспросил кто-то из новичков. – Я думал, это теория.

– Всё, что вы видите вокруг, когда-то было теорией, – наставительно сказал Петрович. – Квантовая физика, теория относительности, даже обычные 3D-принтеры, которые у нас в подвалах стояли. А теперь посмотрите.

Он указал на кольца генераторов.

– Когда «Эфир» достигает критической мощности, он создаёт туннель в гиперпространстве. Мы ныряем в него и выходим уже в системе планеты-цели. Весь полёт занимает… ну, по нашим часам – полгода. По часам наблюдателя на Земле – больше. Но это уже квантовая механика, не будем углубляться.

– А если что-то пойдёт не так? – спросил Кит.

Петрович посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Если что-то пойдёт не так, парень, мы этого даже не заметим. – Он отвернулся к кристаллу. – Поэтому всё должно пойти так.

На борту «Надежды» находилось триста сорок семь человек. Кит узнал эту цифру на первом общем собрании, когда капитан корабля, женщина с короткой седой стрижкой и пронзительными голубыми глазами, перечисляла составы команд.

Триста сорок семь. Цвет науки и техники последних лет существования Земли.

Были здесь физики-теоретики, разработавшие математику квантовых врат – люди, чьи имена ещё недавно гремели на всех научных конференциях, а теперь они сидели в тесном зале и слушали инструктаж по технике безопасности. Были инженеры-нанотехнологи, способные собрать молекулярный преобразователь из подручных материалов – их руки, покрытые шрамами от ожогов и порезов, бегали по клавиатурам с невероятной скоростью. Были биологи, создавшие замкнутые экосистемы для жизни на чужой планете, – они спорили о pH почвы и содержании азота с таким жаром, будто от этого зависела их жизнь. Что, впрочем, было правдой.

Были астрономы-навигаторы, просчитавшие маршрут через галактические аномалии – старик с трясущимися руками, который, тем не менее, мог за минуту выдать точные координаты любой точки в радиусе ста световых лет. Были кибернетики, управляющие тысячами строительных дронов, – они выглядели как обычные программисты, в растянутых свитерах и с вечно помятым видом, но именно их «пчёлы» должны были строить врата на той стороне.

Каждый был асом в своей области. Каждый понимал, что от него зависит судьба миссии.

Кит чувствовал себя лишним.

Он сидел в последнем ряду, сжавшись в комок, и слушал, как капитан перечисляла достижения экипажа. Нобелевские премии, десятки лет исследований, уникальные разработки. А он, избалованный сын богача, попавший сюда по прихоти и из-за ссоры с девушкой, стоял среди этих титанов мысли и краснел каждый раз, когда кто-то из соседей косился на его нашивку «Китенков».

– Ты техник, – шепнул Петрович, сидевший рядом. – И это не позор. Без техников даже гении не взлетят.

– Я знаю, – буркнул Кит.

– Нет, ты не знаешь, – жёстко сказал Петрович. – Ты думаешь, что попал сюда случайно. Что ты – ошибка системы. Но ошибки, парень, имеют свойство становиться судьбой. Не трать время на рефлексию. Лучше учись.

И Кит учился. В оставшиеся перед стартом дни он зубрил схемы, запоминал расположение отсеков, учился работать с Атомно-Квантовым преобразователем материи – «АКПМ», как её называли на корабле. Он просиживал часами в тренажёрном зале, привыкая к невесомости, учился пользоваться ремонтными дронами, разбирал и собирал двигатели малой тяги, пока пальцы не начинали болеть.

Он всё ещё чувствовал себя чужим. Но теперь, по крайней мере, он знал, где находится туалет.

За сутки до запуска корабль пришёл в движение. Модули герметизировались с глухим лязгом, системы проверялись в последний раз, датчики сканировали каждый шов, каждый контакт, каждую микросхему. Экипаж готовился к анабиозу – долгий полёт требовал экономии ресурсов, и лучшим способом пережить полгода в космосе был глубокий, управляемый сон.

Кит стоял перед своей капсулой. Она была похожа на гладкий овал из прозрачного полимера, вытянутый в длину ровно настолько, чтобы вместить человеческое тело. Внутри лежали датчики, трубки подачи питательных растворов, система мониторинга жизненных показателей. Всё выглядело стерильно, холодно, почти похоронно.

– Полгода сна, – сказал Петрович, похлопывая его по плечу. – Проснёшься уже на орбите новой планеты. Не бойся, всё пройдёт гладко. Системы надёжные, проверены сто раз.

– Я не боюсь, – соврал Кит.

Петрович посмотрел на него, усмехнулся, но ничего не сказал.

Кит достал коммуникатор. Последний раз проверил сообщения. Лена так и не ответила. Он снова написал: «Я улетаю. Я люблю тебя». Отправил. Нажатие кнопки далось ему с трудом, но он сделал это.

Сообщение ушло в пустоту. Связь с Землёй отключалась через три минуты.

– Кит, – окликнул его Лёха, уже лёжа в своей капсуле. – Иди сюда. Не мучай себя.

Кит сунул коммуникатор в карман и подошёл к своей капсуле.

– Страшно? – спросил Лёха.

– Немного, – признался Кит.

– Это нормально, – Лёха улыбнулся. – Я вот в первый раз, когда на орбиту летел, чуть штаны не намочил. А сейчас – привык. Сон – это хорошо. Никаких тебе отчётов, никаких начальников. Просыпаешься – а ты уже на месте. Как телепортация.

– Ты слишком оптимистичен, – заметил Кит.

– А зачем мне пессимизм? – Лёха пожал плечами. – Я свою жизнь не выбирал. Но раз уж я здесь, буду делать то, что должен. И тебе советую.

Кит кивнул. Он лёг в капсулу, и прозрачные стенки сомкнулись над ним с тихим шипением. Датчики прикоснулись к вискам, груди, запястьям. Система захватила его, удерживая в невесомости.

По внутренней связи раздался голос капитана:

– Внимание экипажу. До активации «Эфира» пятнадцать минут. Все системы в норме. Приготовиться к анабиозу.

Кит закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он попытался представить, как проснётся, как увидит новую планету, как построит врата, как вернётся к Лене. Но мысли путались, разбегались, превращались в цветные пятна.

– Активация «Эфира» через десять минут, – объявил ИИ корабля. Голос был спокойным, механическим, почти убаюкивающим. – Начинаю отсчёт.

Кит открыл глаза. В прозрачной стенке капсулы отражалось его лицо – бледное, с расширенными зрачками, с капельками пота на лбу. «Ты справишься», – сказал он себе. «Ты должен».

– Пять минут, – отсчитывал ИИ. – Давление в норме. Температура в норме. Активация квантовых контуров.

В корме корабля, там, где висел гигантский кристалл, началось свечение. Оно проникало сквозь бронированные переборки, заливая коридоры призрачным голубым светом. Кит почувствовал, как по корпусу пробежала дрожь – не механическая, а какая-то глубинная, на грани восприятия, словно сам корабль вздрагивал перед прыжком.

– Одна минута, – голос ИИ стал громче. – Энергия нарастает. Стабильность полей – девяносто семь процентов.

– Кит! – раздался голос Лёхи из соседней капсулы. – Удачи, брат! Увидимся на той стороне!

– Увидимся! – крикнул Кит в ответ, и в этот момент его капсула герметизировалась полностью, отрезая все внешние звуки.

Осталось только тихое гудение, только голубой свет, льющийся сквозь прозрачные стенки, только ровный голос ИИ:

– Десять. Девять. Восемь.

Кит зажмурился.

– Семь. Шесть. Пять.

Он вспомнил Лену. Её улыбку. Её голос. Слова, которые она сказала в последнем разговоре: «Я люблю тебя».

– Четыре. Три.

Он подумал об отце. О его жёстком взгляде. О том, как он хлопнул его по плечу и сказал: «Не опозорь фамилию».

– Два. Один.

Он открыл глаза. Вдохнул.

– Импульс!

Мир взорвался светом.

Кит почувствовал, как его вдавило в ложе капсулы с силой, в сотни раз превышающей вес его тела. Перед глазами поплыли цветные пятна – красные, синие, фиолетовые, они смешивались, разбегались, складывались в причудливые узоры. За бортом, сквозь иллюминаторы, пространство искажалось, растягивалось, превращаясь в бесконечный туннель из звёздных полос, сходящихся в одной далёкой, ослепительно белой точке.

«Эфир» работал.

«Надежда» уходила в гиперпространство.

Полёт шёл штатно. Так, по крайней мере, говорили системы.

Анабиозные капсулы поддерживали жизнь трёхсот сорока семи человек, погружённых в глубокий, почти летаргический сон. Мозг Кита был отключён от тела, сознание – упаковано в сжатые нейронные паттерны, которые развернутся только через полгода, когда корабль достигнет цели. Он не видел снов. Он не чувствовал ничего. Он просто исчез.

Системы «Надежды» работали в автоматическом режиме. «Эфир» стабильно генерировал волну искажения пространства, толкая корабль вперёд, сквозь гиперпространство, где законы физики становились скорее рекомендациями, чем правилами. Навигационные компьютеры сверялись с картами звёзд, корректировали курс, удерживали корабль в безопасном коридоре.

Всё шло по плану.

Но за тридцать секунд до выхода в реальный космос датчики зафиксировали аномалию.

В системе планеты-цели, куда «Надежда» должна была выйти на орбиту, гравитационные волны оказались сильнее расчётных. Навигационные компьютеры, загруженные данными тридцатилетней давности, не успели скорректировать курс. Планета изменилась. Астероидное поле, которого не было на картах, внезапно оказалось прямо на пути.

– Тревога! – взвыла сирена, и голос ИИ, ещё минуту назад спокойный и убаюкивающий, сорвался на механический крик. – Выход в зоне астероидного поля! Вероятность столкновения – девяносто восемь процентов! Аварийное торможение невозможно!

Системы пытались стабилизировать ситуацию. Квантовые генераторы «Эфира» получили команду на экстренное отключение, но переход из гиперпространства – это не поворот ключа зажигания. Корабль вываливался в реальность с той скоростью, с которой шёл, – девяносто процентов скорости света, и ничто, даже чудо инженерной мысли, не могло остановить его мгновенно.

Капсулы с экипажем, находящиеся в анабиозе, даже не перешли в режим защиты. Кит спал, когда первый астероид – кусок базальта размером с автобус – ударил в кормовую часть, где находился архив. Он спал, когда второй, третий, десятый прошили корпус, как пули – бумагу. Он спал, когда взорвались топливные ячейки, и огненная волна прошлась по жилым отсекам, превращая капсулы в пепел.

Треск металла. Вспышка пожара в соседнем отсеке. Взрывы, следовавшие один за другим, как барабанная дробь. Сирена орала без остановки, её вой разносился по опустевшим коридорам, где уже никого не было, кто мог бы её услышать.

Аварийные системы пытались стабилизировать ситуацию. Герметичные переборки захлопывались, отсекая горящие модули. Система пожаротушения залила пеной коридоры. Но было слишком поздно. «Надежда», объятая пламенем, теряла управление, захваченная гравитационным полем планеты, которая должна была стать её спасением.

– Отказ двигателей! – фиксировал ИИ, занося данные в бортовой журнал, который никто уже не прочитает. – Потеря ориентации! Давление в первом-седьмом отсеках – критическое!

Корабль, словно подбитая птица, начал падать. Планета приближалась – быстро, неотвратимо. Горизонт, который ещё минуту назад был просто линией на звёздном фоне, теперь развернулся огромным, зелёно-коричневым полотном, исчерченным белыми нитями облаков. Горы. Океаны. Континенты, которые никогда не видели человека.

– Столкновение через пять секунд, – механически произнёс ИИ. – Четыре. Три.

Кит спал.

– Два. Один.

Последний удар. Грохот, от которого содрогнулись тектонические плиты. Металл рвался, как ткань. Огонь лизал небо чужой планеты. Обломки «Надежды» разлетелись на десятки километров, падая в горы, в леса, в океан, оставляя за собой дымные хвосты.

А потом была только тьма.

Глава 4

Сознание возвращалось рывками – вспышки боли, запах гари, металлический скрежет где-то рядом. Кит медленно открыл глаза. Над ним вместо гладкого купола анабиозной капсулы зияла дыра, сквозь которую виднелось багровое небо чужой планеты.

Он был жив.

Эта мысль пришла не сразу. Сначала была только боль – тупая, разлитая по всему телу, пульсирующая в висках, отдающаяся в позвоночнике при каждом, даже самом слабом движении. Кит попытался пошевелить рукой – левая отозвалась острой, режущей болью в плече. Правая двигалась, но пальцы плохо слушались, будто замерзли. Теперь он понял, зачем они ложились в капсулы в защитных костюмах, без костюма он бы точно погиб.

Он с трудом приподнял голову, осматриваясь.

Капсула сильно деформировалась – прозрачный полимер, ещё вчера гладкий и безупречный, теперь покрылся сетью трещин, кое-где оплавился, превратившись в мутные, пузырчатые наплывы. Датчики, прикреплённые к его телу, висели мёртвыми проводами. Трубки подачи питательных растворов оборваны, их содержимое засохло бурыми пятнами на внутренней стенке. Капсулу отбросило в расщелину между скал – это и спасло его, приняв на себя основную силу удара, когда корабль рухнул на планету.

Кит заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Ещё раз. Грудная клетка слушалась, хотя рёбра ныли при каждом расширении лёгких. Он упёрся ладонями в края разлома и, превозмогая боль, начал выбираться.

Металл скрежетал о пластик. Осколки капсулы осыпались, царапая лицо. Кит вывалился наружу, упал на колени. Он даже не заметил, что забрало его шлема поднято и он уже дышит воздухом новой планеты.

Потом он поднял голову и увидел ад.

«Надежда», ещё вчера величественная и непоколебимая, два километра инженерного гения, гордость человечества, лежала вокруг него разорванными кусками, раскиданными на огромном расстоянии друг от друга. Обломки корпуса, похожие на рёбра гигантского мертвого зверя, торчали из земли под разными углами. Оторванные модули, искорёженные, оплавленные, сплющенные при ударе, разбросало по горной местности на сотни метров вокруг. Где-то в центре предполагаемого крушения ещё горел огонь – маслянистый, чёрный, с багровыми проблесками, пожирающий уцелевшие системы корабля. Дым поднимался столбами, закрывая багровое небо, и ветер нёс его в сторону гор, где он смешивался с низкими, рваными облаками.

Воздух был пропитан гарью, расплавленным металлом, горелой изоляцией и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, отчего желудок скрутило.

Кит медленно поднялся, пошатываясь. Ноги дрожали, левая рука висела плетью, но он стоял. Он стоял посреди пепла «Надежды» и не понимал, что делать дальше.

– Есть живые? – хрипло позвал он. Голос прозвучал чужим, сорванным, едва различимым даже для него самого. Он откашлялся, прочищая горло от едкого дыма, и закричал громче: – Есть живые? Кто-нибудь? Ответьте!

Тишина.

Только треск пламени и шипение остывающего металла. Где-то вдалеке что-то рухнуло – видимо, подломилась ещё одна конструкция, не выдержавшая собственной тяжести. Кит ждал. Секунда. Десять. Тридцать.

Ничего.

Он включил усилитель звука на шлеме – тот, который носил под комбинезоном, встроенный в систему внешней связи. Динамик противно зашипел, но заработал. Кит глубоко вдохнул и закричал, чтобы его голос разнёсся по ущелью:

– Экипаж «Надежды»! Кто слышит меня – отзовитесь! Это Китенков, техник третьего разряда! Ответьте, если вы живы!

Эхо его голоса заметалось между скалами, многократно повторяя слова, пока они не растворились в шуме пожара. Ответом была лишь тишина – тяжёлая, давящая, беспощадная.

– Доктор Ли! – закричал Кит, шагая вперёд, переступая через мелкие обломки. – Профессор Вагнер! Капитан! Кто-нибудь!