– Все уже давно готово, мы все же решили дождаться тебя, – сказал Ольгерт, протягивая мне факел. Нехотя, но я все же взял его, а после, скрепя сердце, повернулся к телу Мордрета, ища в себе причины, по которым я бы мог переложить эту ответственность на кого-нибудь из них. Ведь я точно знал, что попроси я разжечь костер Скьёра или Ольгерта, они бы мне ни за что не отказали. Но кем я буду тогда в глазах богов, в глазах Мордрета – ничтожеством!

– Делай, что должно и будь, что будет, – тихо произнес я, а после подпалил поленья с разных сторон.

Смотря на то, как языки пламени постепенно становились все больше и больше, я…я…ощущал как будто тот же огонь начинал жечь и меня самого, и чем больше разгорался погребальный костер Мордрета, тем больше во мне разгоралась лютая злоба. Заставив себя с большим трудом оторвать взор от пламени, я знал, я чувствовал, что если продолжу смотреть на него, то случится что-то, о чем я, возможно, буду жалеть. Раздался сухой треск, который вновь приковал мое внимание к огню, и я более не смог найти в себе силы отвести свой взор от пламени. И вот она мысль, громкая и кричащая, призыв к действию – совершить что-то нечеловечески жестокое. Готов поклясться всем, что у меня есть, что в тот момент я слышал шепот, голос, что взывал ко мне из того пламени.

– Отдай его, отдай его мне, – голосил он все громче и громче, затмевая собой все остальные звуки вокруг меня. Развернувшись, я спешно пошел в свой шатер. Ворвавшись, я подбежал к рыцарю и, схватив его за ногу, потянул за собой. Он вопил и извивался, как змей, пока я волочил его за собой, словно соломенную куклу, к костру, что уже вовсю полыхал, а тем временем голос в моей голове перерос в крик, требующий:

– Отдай его мне!

Дотащив рыцаря до костра, я отпустил его ногу и внимательно посмотрел в его переполненные ужасом глаза, но и в них я узрел лишь огонь. Его треклятые глаза, словно зеркало, отражали языки пламени. Резким рывком я оторвал рыцаря от земли и поднял его над собой. Помню, как вокруг сбежались мои воины, они скандировали мое имя, и тогда я швырнул его прямо в огонь. Все на мгновение затихло, умолк и тот голос, что звучал до того так громко. Умолкли воины, ликовавшие мгновение назад, и раздался он – душераздирающий крик, крик рыцаря, разрывающий собой тишину. Он вопил, судорожно бултыхаясь до порванных от напряжения жил, впоследствии чего валежники стали разъезжаться и рыцарь вместе с телом Мордрета рухнули в самое пекло. Помню, как голова… обгорелая голова Мордрета упала и подкатилась к моим ногам. Его рот был распахнут, и все выглядело так, словно это он вопил в огне. Я видел всякое за всю свою жизнь, и ничто из того не ввергало меня в такой животный ужас. Лишь то, что я увидел в тот день, ужаснуло меня до мозга костей.

– Нет! Нет, нет, нет! – воскликнул я, пятясь, прочь, от вопящей головы Мордрета. – Я не виноват брат, – произнес я едва слышно.

К моему счастью выбежал из толпы Скьёр, он поднял голову Мордрета и бросил ее обратно в огонь.

– Гори, сучий сакс, гори! – веселясь, кричали воины.

Странная дрожь пробежала по всему моему телу, я словно онемел, я хотел уйти, сбежать, но из-за накатившего на меня ужаса, я не мог пошевелиться. Перед глазами стоял ужасный лик моего брата, а в ушах звучал тот проклятый вопль.

– Мордрет, Мордрем! Мордрет, Мордрем! – все кричали, не унимаясь, воины, вознося наши имена до небес.

Столь же внезапно, как и появился, ступор ушел, и я почувствовал внеземную усталость, да такую, что едва мог устоять на ногах. Медленно развернувшись, я побрел обратно в свой шатер, все еще видя перед глазами обгорелое лицо брата.

Остаток этой проклятой богами ночи я провел словно между мирами, в том состоянии, когда ты не спишь, но и не бодрствуешь, мучаешься, не зная покоя, запертый меж двух огней. Я раз за разом прокручивал те скорбные события, не в силах остановить себя, но «почему?» – вопрос без ответа, шарады в темноте.

Я столько видел, столько совершил дел чудовищных по своей мере, по своей сути. Я лицезрел смерти людей, от которых у большинства бы кровь застыла в жилах, и все эти смерти ни разу не тревожили меня, ни одна из них не лишала меня покоя и желанного сна. Что изменилось?

В какой-то момент мне почудилось, что боги все же решили сжалиться надо мной, и я провалился в сон, но в тот же момент я вновь услышал тот все проклинающий вопль, и я вскочил в холодном поту.

– Помоги мне, Один…будь милостив и избавь меня от тех воспоминаний, – проговорил я в момент отчаяния, что овладело мной. Тяжело выдохнув и протерев, как следует глаза, я заметил ту девку, она сидела в дальнем углу шатра, украдкой поглядывая на меня.

– Ну и чего ты так смотришь на меня? – спросил ее я, усевшись поудобней.

– Как смотрю? – чуть опустив глаза, спросила она.

– Не придуривайся. Сама все знаешь. Хочешь меня в чем-то обвинить? Да?! Нет!? Вот и не смей более так смотреть на меня, не смей! – сказал я в гневе, не понимая своего состояния, в то время как ужасающий крик все еще затмевал мой рассудок.

– Кто я такая, чтобы обвинять тебя в твоих грехах? Если я и смотрела на тебя, то с сожалением, а не с осуждением, как тебе могло показаться, – все также, не поднимая глаз, ответила она.

– С сожалением?! Меня?! Ты безумна, женщина! Жалеть меня?! Лучше жалей того ублюдка, которого я запек как свинью! Себя жалей, людей своих жалей, а меня не смей! Я и глазом не моргну, перережу тебе глотку, если еще раз так посмотришь на меня! Я вас всех перережу как скот, если мне будет так угодно, уясни это раз и навсегда, прежде чем в следующий раз надумаешь открыть свой рот и сболтнуть свои бредни! – словно безумец кричал я, подорвавшись к ней, при этом гневно бив себя кулаком в грудь. Она зарыдала, дрожа от страха предо мной, а я, увидев ее такой, почувствовал себя немного лучше, к своему нынешнему горькому стыду.

– Ответь мне на вопрос, будь добр. Ну вот ты и отомстил за своего брата. Ты сжег своего обидчика. Тебе полегчало? Быть может, это как-то повлияло на судьбу твоего дражайшего брата? Повлияло на тебя? – утерев лицо и чуть успокоившись, спросила она.

Я не ответил ей ничего, по крайней мере, вслух, наверное, потому что отвечать-то особо и нечего было.

«Мне полегчало, но лишь на мгновение. Ведь после этого я не ощущал ничего, кроме отвращения от сделанного мной. Я чувствовал себя так, словно измазался грязью, которую никак не отмыть водой».

– Да, полегчало, – солгал я ей.

– Что будет с нами, с теми, кто стал вашей добычей? Какая участь ждет всех нас?

– Мы уведем вас в свои земли, где вы будете проданы как трэллы, любому кто предложит хорошую сумму за каждого из вас. Скажу тебе так: ничего хорошего вас не ждет более, – сказал я, взяв ее за лицо, слегка подтянув к себе поближе, а после, небрежно отпустил.

«Чертова бабища. Да что с тобой не так? Любой бы на твоем месте рвал бы уже волосы на голове от безысходности. Любой бы стал молить о милости, но только не ты. В ней что-то было, некая сила, незыблемость, которой она обладала. Сила, которая меня раздражала».

– Мне вот стало любопытно, чего это ты спросила за всех вас, а не за себя одну? Ты вся такая благочестивая, полна сострадания… Давай поступим так: попроси меня отпустить лишь тебя одну, попроси только за себя, и я отпущу тебя, куда глаза глядят. Попроси, и более того, я дам тебе нашего лучшего коня, и даже серебра накину, и все это ты получишь, лишь попросив за себя одну.

Я видел, как она задышала, видел, как забегали ее глаза, я с восторгом и трепетом наблюдал как она, пожираемая инстинктом, рвала себя на части, разрываясь между логичным желанием выжить и между тем как поступить было правильным.

– Я… Я не могу…я просто…

– Тебя будут содержать в хлеву вместе со скотом. Тебя будут иметь все, кому только не лень, ты станешь вещью, ни живой - ни мертвой, будучи где-то посередине, словно дух.

Услышав меня, она задрожала пуще прежнего, она побледнела, в то время как я, хищник, давил и преследовал ее, ведь мне так хотелось забрать то, что было у нее – ту незыблемую чистоту, которой она обладала на зависть многим, на зависть мне.

– Лишь попроси, прошепчи, если угодно, мне на ухо, и ты будешь вольна уйти куда захочешь…

– Отпусти, – тихо, почти шепотом произнесла она.

– Я не слышу тебя, женщина, говори громче, – самодовольно улыбнувшись, сказал я.

– Отпусти меня…

– Тебя одну? Лишь тебя и больше никого?

– Да… только меня. Отпусти, прошу. Я не хочу так жить и убить себя я не смогу, так как страшусь попасть в ад. Этого я боюсь больше всего остального, и потому отпусти меня, – перешагнув через себя, устало и смиренно попросила она.

Каждое произнесенное слово давалось ей с трудом, а я, получив, что хотел, со сладким чувством выполненного долга, принялся одеваться, позабыв обо всем, что мучило меня. Она замолкла, и не произнесла более ни слова. Собравшись и будучи у выхода, я сам, не зная отчего, произнес не менее ужасные слова, они же, по своей жестокости, ничуть не уступали тем, что я наговорил ей ранее:

– Я так и так бы дал тебе свободу. Ты смелая, этого у тебя не отнять, в отличие от твоей мнимой благочестивости, которой более у тебя нет. Я велю приготовить тебе коня и сумку, полную серебра, все это будет ждать тебя позади моего шатра. Садись и езжай, никто не посмеет остановить тебя, но покидая мой шатер, помни кто забрал у тебя то, что казалось нельзя отнять, – сказал я, перед тем как уйти.

Выйдя наружу, я увидел, что наш лагерь уже вовсю сворачивался. Каждый, словно пчелка, готовился к скорому отплытию. В глаза мне сразу бросился погребальный костер, а точнее то, что от него осталось. Нехотя, но я заставил себя найти взглядом черный кусок обугленного мяса, закованный в железо, который и отдаленно не напоминал былого человека. Если бы не его доспехи, то я бы ни в жизнь, не смог отличить его от остальных недогоревших бревен.

– В пекло! – произнес я, отведя взор в сторону.

«Надо пойти умыться, что ли. Надо пойти и смыть с себя все это…как можно скорее», – подумал я, но тут же вспомнил о девке и данном мной ей обещании. По пути к речке я встретил воина, которому и повелел приготовить лошадь и сумку серебра, чтобы он проводил её, и проследил за тем, чтобы девушка в моем шатре беспрепятственно покинула наш лагерь. Стоя на песчаном берегу, умывшись как следует, я задался вопросом, который отчего-то стал тревожить меня:

«Зачем я издевался над ней? Я на многое способен, но никогда не потешался над женщиной, я всегда презирал отца за это, а что по итогу? Стал не лучше, чем был он…Что за мысли в моей голове, да и с чего бы вдруг… Ну уж нет! Я никогда не стану таким как он!»

– Нет! – закричал я, ударив по воде ладонью, когда увидел отца в своем отражении.

Покинув берег, я отправился перекусить у костра с остальными, кто был там. Я опрокинул несколько чарок с брагой в честь Мордрета, и успешного, что немаловажно, набега, а затем еще чарку за скорое возвращение домой. Набив как следует брюхо, я отлучился по нужде, а уже после обратно к шатру, который требовалось бы уже свернуть, ведь все было готово к нашему отплытию до родных берегов. Подходя к своей палатке, я не придал значения тому, что лошадь с сумкой до сих пор стояла там.

«Чего эта глупая бабища ждет? Почему не уехала? Неужто хочет попрощаться или передумала? Небось решила, что лучше уж разделит участь с остальными».

– Глупая бабища, – ухмыльнувшись, произнес я, зайдя в палатку, где тут же замер от увиденного.

Она сидела все там же, где и была до моего ухода, оперевшись спиной о шатер. Безжизненным и холодным взглядом она смотрела на меня, сидя в луже собственной крови. Растерявшись, я подбежал к ней, желая помочь, но затем взял себя «в руки». Я остановился и просто продолжил смотреть на нее. У ее ног лежал шлем того рыцаря, и один из его краев был испачкан в ее крови. Видимо, тот край оказался достаточно острым, чтобы она смогла порезать себе запястье.

– Зачем, дурная? Я же отпустил тебя. Зачем?! – закричал я, но с каждым произнесенным мною словом мой голос становился лишь тише и тише. Ответ был очевиден – я вспомнил свои же слова, что и так забрал у нее все, забрал даже то, что казалось нельзя забрать – ее чистоту. Я украл ее свет, который горел в ней несмотря ни на что, я затушил его, и она заблудилась во мраке. Я лишил ее жизни. По телу вновь пробежала та же дрожь. Меня вновь прошиб холодный пот, и я, выбежав наружу, стал затыкать себе уши, вновь услышав тот крик, крик Мордрета, его лицо…

Все уже почти было погружено на драккары и лагеря, как такового, след простыл, остался лишь мой шатер. Быстрым шагом я направился к своему драккару, на котором, к слову, мы с братом постоянно бороздили моря, имя которому было – Дамерунг.

– Воевода, а шатер? – прокричал один из воинов, указывая на него с палубы.

– В пекло его, в пекло это место, в пекло саксов. Мы отплываем, труби в рог, мы идем домой, – сказал я, поднимаясь на корабль. – Кто-нибудь, найдите мне Скьёра и Ольгерта, они плывут со мной.

Спустя немного времени парни перебрались на Дамерунг, будучи весьма взволнованными, как мне тогда показалось.

«Глупые щенки, не того вы выбрали себе героя», – подумал я, с досадой смотря на свой шатер.

– Мордрем, – странно шепелявя, обратился ко мне некто – кормчий, в котором позже я признал того самого выродка, которому прошлой ночью я выбил зубы.

– Чего тебе, за сына поквитаться вздумал? – пренебрежительно ответил я.

– Нет, чего уж там, то было и прошло. Я перебрал браги и вел себя неподобающе, много лишнего наговорил. Я бы хотел преподнести тебе дар, – сказал он едва внятно, изменившись в лице, пока разворачивал нечто, что было замотано в ткань. – Вот, прими это, – прошепелявил он, злобно ухмыльнувшись, протягивая мне тот самый злосчастный шлем рыцаря, весь перемазанный кровью той девушки.

– Выпущу тебе кишки при первой же возможности. Чего ты уставился на меня? Себе его оставь, – злобно процедил я, а после оттолкнул его от себя. Признаться честно, я до жути хотел убить беззубого ублюдка, но было уже нельзя – убийство его сына можно объяснить Законотворцу, а вот еще одно уже не оправдать. Наш набег закончен, он знал это, как знал и я. Убей я его сейчас, меня бы снова объявили преступником, несмотря ни на что. Но я найду повод, вот увидишь, найду.

– Не знаю, как вы, а я устал от этих мест. Я жажду вернуться в родные края, в свой теплый дом, что укрыт дерном и травой, к горячему очагу, где ждет меня семья. А чего хотите вы, хотите домой?

– Да! – тут же громко ответили воины.

– Тогда мы возвращаемся, сыны Одина. Домой, мы идем домой, – прокричал я, а после уселся на свое место, хорошенько укутавшись в медвежью шкуру, после чего, почти сразу задремал.