– Ты что собрался делать Хаффельд? – прокричал я, увидев как один из моих воинов покинул строй в направлении той рыдающей мелюзги.

– Перережу сучий выводок! – ответил он, вынимая свой меч из ножен.

– Меч в ножны и встал обратно! Я не воюю с детворой!

–Ты чего Мордрем!? Однажды они вырастут, и нам придется с ними воевать. Куда лучше перебить их сейчас…

– Вот когда они вырастут тогда я, пожалуй, и повоюю с ними, а до тех пор они мне не угроза. Или быть может, ты боишься этих детей, Хаффельд? Если так, то признай это, а после так и быть можешь перерезать их.

– Я их не боюсь! – ответил Хаффельд недовольно.

– Я рад, что мы разобрались… – ответил я, смотря на тех детей.

Я хоть и был жестоким человеком, но не настолько, чтобы обрекать их на смерть. Возможно, отчасти потому, что сам был отцом. Тогда я отдал приказ отпустить по десять женщин и мужчин саксов, чтобы они позаботились о сиротах.

Весь обратный путь меня терзала все та же навязчивая мысль о том, как мне поступить с рыцарем. Идей было множество и каждая безумней предыдущей, но все они были недостаточно хороши для меня, мне требовалось нечто выходящее за грани жестокости. Увлеченный одной лишь этой мыслью, я не заметил, как мы оказались в нашем лагере. Ко мне подбежали Ольгерт и Скьёр и отчитались о проделанной ими работе, а после указали мне на погребальный костер для Мордрета, что был сложен довольно аккуратно, где на его вершине, на валежниках возлегал сам Мордрет. Поблагодарив парней, я отправился к костру, дабы проститься с моим братом как подобает. Увидев его снова таким, я вмиг позабыл об усталости, что одолевала меня, хрен знает сколько.

Отчего-то стоя у его тела и глядя на то, как он безмятежно лежал, я стал обманывать себя, что он просто прилег вздремнуть, только и всего. Более того, я мог поклясться богами, что стал видеть, как он дышал. Его живот казалось, то приподнимается, то опускается.

– Этого не может быть, я просто устал, вот и мерещится всякое, – сказал я, протерев глаза после того, как стал воспринимать весь этот бред за чистую монету.

Очень аккуратно я провел рукой по его волосам, стараясь не тревожить его голову, что лежала очень уж ладно, так, словно никто и никогда не отсекал ее.

– Спи спокойно, мой брат, ты это заслужил, спи. Я знаю, боги встретят тебя как героя, которым ты без преувеличений и являешься. Ты будешь праздновать средь них вновь и вновь, пока мы не встретимся с тобой снова в чертогах Одина. Я не забыл, что мой черед проставляться, я помню, помню…чуть не забыл, вот я тебе подарок принес, – сказал я так, словно он взаправду слушает меня. – Вот, нашел эти ягоды по пути в поселение саксов. Я помню, как ты в детстве любил ягоды, надеюсь, эти тоже придутся тебе по вкусу.

И тут мне бросилось в глаза, что при Мордрете не было его меча, и тогда я без раздумий решил отдать ему свой топор, что был у меня с самого начала моего пути, и достался мне от нашего отца.

– Вот, держи, а то негоже воину отправляться в путь без оружия, да и к тому же, он всегда тебе нравился, так что теперь он твой, братишка, – сказал я, вкладывая топор в его ледяные руки. И в этот момент меня вновь охватила жгучая боль, а затем и лютая злоба начала свербеть меня изнутри, с каждым мгновением затмевая мой рассудок. Оставив Мордрета, я спешно вернулся к Ольгерту и Скьёру, и, найдя их, задал животрепещущий вопрос:

– Где тот мудень, где рыцарь?

– Он в твоем шатре. Лекарь осмотрел его, сказал, что кости его сломаны, на ногах и руке, но жить будет, – растерялись, но, тем не менее, ответили они мне почти в один голос. Услышав то, что меня интересовало, я развернулся, и хотел было уже уйти, как тут понял, что не только я сегодня понес тяжелую утрату.

– Ваш отец был великим человеком и великим воином, гордитесь им, – сказал я, а после отправился к шатру.

– Быть его сыновьями честь для нас, – проговорил мне вслед один из них.

И тогда я остановился и, повернувшись к ним сказал: – Окажите мне еще одну услугу.

– Все, что в наших силах, все будет сделано.

– Как проститесь с ним, разжигайте погребальный костер, меня ждать не стоит.

– Да, хорошо, – немного удивившись, произнес Скьёр.

Услышав его ответ, я вновь продолжил свой путь тяжелой поступью, все сильнее и сильнее сжираемый чувством мести. Проходя мимо шатра с ранеными, я вновь почуял навязчивый запах крови. Стали слышны стоны и крики раненых, и средь всего этого шума до меня донесся и задорный смех, что раздавался откуда-то из-за шатра. Не знаю отчего, но я вдруг решил проверить, что там такого веселого. Завернув за угол, я увидел, как небольшая группа воинов рвали одежду на одной из девушек, что мы пленили, хохоча при этом словно дикие. Поливая ее голову брагой, они тискали ее, толкая, друг к другу. Затем, когда она упала на землю, один из тех воинов схватил ее за волосы и куда-то поволок. Я знал, что с ней будет дальше, но, тем не менее, не понимая какое вообще мне было дело до происходящего, я вмешался.

– Эй ты, я дал вам достаточно времени делать что вздумается в их поселении. Этот трэлл ярла, для продажи, она не принадлежит тебе, так что убрал от нее свои лапы. Отведите ее к остальным и больше никого не трогать.

– А вот хер тебе лошадиный, – сказал тот, кто как раз тащил ту девчонку за собой.

– Закрой пасть, осел и отпусти ее, это Мордрем, – спешно подбежав к своему приятелю, сказал один из них.

– Мордрем? Подожди, подожди, тот самый Мордрем, что повелел принести тело своего ныне мертвяка братца и сложить для него погребальный костер? Этот Мордрем? Пошел он! А как же мой сын? Я сегодня одного из своих сыновей потерял, и он сейчас лежит где-то там, на поле вместе с остальными. Думаешь, раз уж твой брат был на короткой ноге с ярлом Сиддгейром, то и ты обладаешь какими-то привилегиями? Хер там был! – кричал все никак не унимаясь, тот дурень. Всем его друзьям было видно, что его жизнь висит на соломинке. Выслушав его недовольство, я быстро направился к нему, но мне преградил путь один из его компании.

– Постой, воевода, прости слова моего отца. В нем говорит брага и горечь утраты старшего сына. Если позволишь мне, я уведу его, и ты не увидишь его до отплытия.

Выслушав парня, я нанес ему удар в лицо, а после того как он рухнул, продолжил избивать его. Его отец кинулся на меня, но я вышиб ему все зубы одним хорошим ударом.

– Гнилое отребье! – проговорил я, вытаскивая зуб, застрявший у меня в кулаке, прямо в мясе меж костяшек, а после продолжил избивать парня, крича его отцу: – Смотри, это он за тебя отдувается, – выплеснув на мальчишку всю злобу, я отошел в сторону. К парнишке подошли пару его дружков, что спокойно стояли и смотрели, как я избивал его.

– Вставай, Хроки, ты как? Хроки?!

Как оказалось, я слегка перестарался и забил мальчишку насмерть, но как бы то ни было, я закричал:

– Убрать это дерьмо с глаз долой. Если увижу этого беззубого ублюдка, забью его, как и его выродка.

И тут я невольно обратил внимание на ту девицу, из-за которой и вышла вся эта история. Как оказалось, она была хороша собой. Скажем так, она была в моем вкусе, поэтому схватив ее за руку, потащил за собой в свой шатер. Оказавшись в нем, я первым делом, отправился проверить рыцаря, и сложно описать в каком замешательстве я оказался, когда подойдя к нему, увидел, что он лежит недвижимо. Но затем мне стало ясно, что он попросту спит. СПИТ!

– Подъем, сучий сын! – закричал я, наступив на его разбухшее колено, прижав его плоть к земле как можно сильнее. Рыцарь завопил словно безумец, забавно извиваясь при этом. – Решил отдохнуть?! Не выйдет! Ты убил моего брата, и отныне тебе нет покоя, пока я не решу, что с тебя хватит, пока я не позволю тебе сдохнуть! – процедил я сквозь зубы, с превеликим наслаждением наблюдая за агонией рыцаря.

Девушка, стоящая позади меня у входа в шатер, закрыла уши так, что ее руки начали дрожать от напряжения. Я усадил ее в углу, а сам отправился обратно на улицу. Мне нужна была теплая вода, чтобы она привела себя в надлежащий вид, а заодно и меня помыла.

«Я не какое-то там животное, чтобы спать с ней в таком виде», – подумал я, покидая шатер.

Найдя пару чистых лоскутов и чан с подогретой на огне водой, я вернулся обратно. И стоило мне зайти внутрь, как рыцарь и девушка с неумолимой тревогой начали глазеть на меня. Подойдя к ней, я поставил чан у ее ног, и бросил куски ткани в воду, указав ей, чтобы она начала приводить себя в порядок, на что она, подсев поближе к чану, дрожащими от страха руками, выловила ту мокрую тряпку. Она начала протирать себя, дыша при этом очень часто, но затем, увидев, как я начал сбрасывать с себя одежду, она почти беззвучно зарыдала.

«Видимо, она поняла, зачем я привел ее сюда», – подумал я, смотря на то, с какой завидной выдержкой она держалась, чтобы не издать ни звука. Но как бы то ни было, после того, как она привела себя, а затем и меня в порядок, я уложил ее на свое ложе, и опять, даже тут она смогла снова удивить меня своей, казалось бы, незыблемой стойкостью. Она не сопротивлялась от слова совсем, более того, она не проронила ни звука, ни слезинки до тех пор, пока я не закончил. Немного переведя дух после соития, я поднялся с ложа и, накинув на себя штаны, вновь направился к рыцарю, который, к слову, больше не засыпал. Он смотрел на меня широченными глазищами, что виднелись из-под его шлема, следя внимательно за каждым моим движением. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга как завоеватель и завоеванный, пока рыцарь не пробубнил на своем собачьем языке:

– Почему ты просто не убьешь меня?

– Лучше закрой пасть, и не открывай ее, – сказал я, играя желваками.

– Почему ты не ответишь ему? – раздался тихий голос позади меня.

Сказать, что я удивился – не сказать ничего. Я повернулся к девушке в мгновение ока и стал глазеть на нее как на что-то необъяснимое, услышав, что она обратилась ко мне на моем языке. Она старалась прикрыть свое нагое тело шкурой, на которой мы лежали до этого. Увидев, как она прикрывает тело, я, усмехнувшись, произнес:

– Какой смысл запирать хлев, если всю скотину уже украли?

Она никак не ответила на мою колкость, и тогда я подумал, что просто устал, вот и чудится всякое.

– Даже если бы я захотела объяснить тебе «зачем», ты бы все равно не понял, потому что ты мужчина, – вновь ответила она тихо на моем языке.

– Надо же, значит, все же не почудилось, ты и впрямь говоришь на норвежском. Чего же ты раньше молчала? – спросил я, подойдя к ней ближе.

– А что бы это изменило? Ты бы что, не стал делать со мной то, что сделал? – сказала она, пронзительно посмотрев мне в глаза, и не знаю от чего, но я тут же опустил глаза к полу, и вот тогда-то печально усмехнулась она. – С тем же успехом ты бы мог спросить меня, от чего я не сопротивлялась тебе – ответ был бы тот же…

– Откуда знаешь наш язык? – перебил я ее, прекрасно понимая, что сказал глупость в первый раз.

– А ты откуда знаешь наш? – тут же спросила она, а после продолжила, – Я родилась и выросла в Дублине, а там все понимают и могут говорить на вашем языке, так уж повелось…

– Убей меня, избавь меня от мучений…– послышался голос рыцаря.

– Вот еще, так легко ты не отделаешься! – возмутился я от услышанного.

– Я тебе ответила, а вот ты мне – нет.

– Отец заставил выучить.

– От чего же в вас, мужчинах, столько злобы и ненависти? Разве он недостаточно страдает? Он побежден, ему больно, ты уничтожил его дом, а его родные либо убиты, либо теперь ваши рабы, – все так же спокойно и тихо говорила она.

– Этого недостаточно, этот мудень убил моего брата…

– А сколько «братьев» убил ты? Сколько «отцов» и «сыновей» пали сегодня от твоей руки? Что если бы твой брат был на его месте или ты? Неужели ты бы не просил о милости к себе? – говорила она все громче и громче с каждым произнесенным словом, смотря на меня с неизмеримым непониманием.

– Не забывайся, женщина! Милости просить…Ты в своем уме?! – разозлившись не на шутку от услышанного, я перешел на крик, отчего она заплакала, а мне вновь стало не по себе. Разумом я понимал ее правду, но мое сердце всячески отвергало ее слова, как что-то невразумительное. Мое сердце горело жаждой мести, жаждой крови, его крови.

– Как вы можете так поступать с такими же людьми, как и вы сами? Я не могу этого понять, – говорила она, рыдая.

– Не смей сравнивать нас. Мы не такие, как вы. Мы другие…

– Другие? Разве у вас не две руки, не две ноги? Разве вы не смеетесь когда вам весело и не плачете, когда больно? Как ты можешь так говорить? Ты пролил сегодня столько крови. Скажи мне, северянин, разве она у нас не одного цвета? Отчего же мы другие?

– Даже если бы я захотел тебе объяснить, ты бы все равно не поняла, потому что ты – женщина, – ответил я ей так, как и она мне совсем недавно.

– Хорошо, если так, и плохо, если ты сам не знаешь ответа, – закрыв глаза и печально улыбнувшись, сказала она.

Видят боги, эта женщина – ведьма, и ее слова само колдовство. Они действуют на меня каким-то непостижимым образом.

– Ты что, ведьма или быть может еще кто? Ведь как объяснить, что все вышло вот так. Я жаждал этому мудню страданий, а теперь, послушав тебя, мое сердце ничего не жжет, мне, словно полегчало. Что ты сделала, ведьма?

– Сказала правду, – произнесла она едва слышно, посмотрев на меня без капли ненависти в своих глазах, и это несмотря на то, что я сделал с ней. Не знаю почему, но я не смог вынести ни ее взгляда, ни ее правды, и посему покинул шатер, дабы привести свои мысли в порядок.

– Это просто немыслимо! Как она…она точно ведьма! – метаясь туда-сюда рассуждал я гневно вслух. Все, лишь бы не признавать вполне очевидный, я бы сказал, даже неоспоримый факт – она попросту права. Что если бы и вправду сам Мордрет оказался на месте того рыцаря, и это его хотели бы истязать вместо легкой и быстрой смерти. В конце концов, какая честь в том, чтобы заставить его страдать, и чем это может помочь Мордрету? А с другой стороны – я викинг, я должен отомстить, я обязан, так велят боги…

Мои гневные мысли оборвались, и я отчего-то начал прокручивать ее слова о том, что «разве он недостаточно настрадался?». Тяжело выдохнув и оторвав взор от земли, я увидел Ольгерта и Скьёра, что, похоже, все это время сидели у погребального костра Мордрета. И тут мне стало отвратно от мысли, что я настолько зациклился на мысли о мести за брата, что совсем позабыл о своем брате.

– Воевода, – тут же произнесли они в один голос, как только я подошел к ним.