Глава 2. Рыцарь и Дева.

Битва завязалась очень быстро, слишком быстро, хотя когда бывало как-то по-другому? Как может быть иначе, когда враг врубается в тебя на полных парусах? Спроси любого, кто участвовал в подобном безумии: «Что ты помнишь?». И он ответит тебе: «Помню, как бежал на врага» или же «помню, как враг несся на меня, а дальше ничего, все как в тумане, в непроглядном багровом тумане».

Но так бывает лишь поначалу, и чем больше таких битв ты переживешь, тем больше происходящее вгрызается в твою память. Воспоминания содеянного тобой в битве начинают всплывать в памяти все чаще и чаще, они преследуют тебя во снах. Иногда лежа в драккаре, ты слышишь как кто-то, вскрикивая, просыпается в холодном поту и, утирая слезы на лице, смотрит на всех вокруг, ловя на себе до боли знакомые взгляды. И тогда ты думаешь, точнее ты знаешь, что привиделось тому человеку, ведь однажды и ты, закричав, пробудишься от кошмарного сна. Ты точно так же как и он увидишь до боли знакомый взгляд, ты точно так же протрешь слезы с лица и просто молча ляжешь в гнетущем молчании.

Во снах к тебе все возвращается в ужасных и мельчайших подробностях, и каким бы ты не был бесстрашным воином, ты все равно будешь кричать от ужаса и мрака, ты все равно проснешься промокшим насквозь ледяным потом, пытаясь в отчаянии понять своим воспаленным рассудком, где ты сейчас.

Схлестнувшись, словно волны, мы принялись делать то, что умеем лучше всего, и, говоря «мы», я имею в виду род людской. Мы принялись уничтожать друг друга всеми доступными нам средствами. «Зачем?», «почему?» – ответ на эти простые, казалось бы, вопросы, никогда не будет озвучен, хоть всем и известен. Все просто – мы приплыли сюда убивать саксов, забрать то, что принадлежит им: их богатства, их жен, их дочерей, даже их ничтожные жизни, потому что так все устроено в Мидгарде, так это работает.

Мой топор рубил врагов, издавая тихий, пронзительный свист, впиваясь в одного за другим с самого начала этой битвы. Под моими ногами образовалось настоящее море – море крови, и я делал все, лишь бы оно стало больше, шире. Металлический запах будоражил, пробуждал в нас звериное начало, животные инстинкты – убивать друг друга все больше и свирепей. Я убивал без устали, без сомнений, вновь и вновь разрубая кого-то, омывая себя их кровью. Мой славный топор выпил ее куда больше, чем я и мой брат браги в зале ярла. С каждым ударом я забирал чьего-то мужа, чьего-то отца, сына, брата, вырывая их из любящих объятий жизни. И все это лишь потому, что им всем, кто пал сегодня от моей руки, им просто-напросто не повезло повстречать меня в этой прискорбный для них день, в этот презренный час, как однажды не повезет и мне. Но пока этот день не настал, я буду делать то, ради чего боги привели меня в этот мир – я буду убивать.

– Держать строй! Давите их, сучьи сыны! – закричал я, после того, как быстро осмотревшись, увидел, что нас начинают теснить сбоку, и если так пойдет дальше, мы окажемся в полукольце, что не сулит нам ничего хорошего.

– Ты и ты, разнесите мой приказ дальше! – отступив назад и вырвав двух бойцов из массы, прокричал я.

Хоть и не сразу, но они поняли, что я хочу от них, и как только осознание сказанного мной пришло к ним, они тут же принялись дублировать мой приказ, вопя, что было у них сил. Как тут ни с того ни с сего, меня словно молнией пронзило, нечто леденящее коснулось меня, из-за чего я стал делать то, что всегда запрещал делать Мордрету, что бы ни случилось. Я всегда твердил ему не искать меня взглядом во время битвы.

Убивая и попутно пробираясь средь гущи сражения, я не переставал рыскать всюду глазами в слепой и глупой надежде отыскать Мордрета. Я знал, что подвергаю себя смертельной опасности, но еще я знал, я чувствовал, что я нужен был своему брату. Я ощущал это всем своим естеством, и в один момент я все же встретил его глазами средь остальных. Мордрет стоял над каким-то саксом, занеся свой меч над головой, как вдруг его лицо пронзил шок. Меч выпал из его руки, как и его щит. Он схватил себя за грудь, из которой торчал длинный и широкий клинок, затем лезвие исчезло, растворившись в кровавом пятне, которое становилось все больше и больше на рубахе Мордрета.

Он упал, и моему взору открылся тот, кто сразил моего брата – воин-сакс с двуручным мечом, что был облачен в стальные латы. Сделав взмах своим мечом, а затем, резко нанеся удар наискось, он обезглавил Мордрета, что лежал на земле.

– НЕТ! МОРДРЕТ! НЕЕЕЕТ!!! – закричал я, обезумев от того, что только что увидел.

Сломя голову я помчался туда, ослепленный яростью, ослепленный горечью потери. Оступившись, я влетел в чей-то щит лбом, голова страшно затрещала так, словно в ней грянул гром, и на какой-то момент, я распрощался с ясностью. Быстро поднявшись, я снова рванул вперед, но поскользнувшись, вновь упал. Ноги сами разъехались в разные стороны.

– Сука!!! – яростно выкрикнул я, а после начал вставать, опираясь на свой топор.

«Возьми себя в руки! Тебе нельзя сейчас поддаваться эмоциям. Я не могу позволить себе чувствовать хоть что-то, по крайней мере, не сейчас. Мой брат умер, и я ему уже ничем не смогу помочь, так что, мать твою, возьми себя в руки, Мордрем!», – дав мысленно себе наказ, поднимался я. И хоть он и был тяжел в исполнении, но он был верен, с какой стороны на него не взгляни. По лицу пробежали леденящие слезы, боль утраты человека, с которым меня связывало куда большее, чем просто кровные узы. Поднявшись, я направился к убийце моего брата довольно уверенным шагом.

– Даю тебе слово, Мордрет, он будет страдать, – сквозь зубы процедил я, снеся чью-то голову с плеч одним и чистым ударом.

Убийца Мордрета был стиснут тяжелыми латами, что давало ему хорошую защиту. Я видел это, видел, как он бился, но еще я видел, что он не так поворотлив, и куда медлительней меня. Я видел все это, прорубаясь к нему через плоть. С каждым ударом моего топора, я становился все ближе и ближе к нему. И вот, наконец, добравшись, я сделал вид, что атакую его, закричав при этом, и он купился, ловко парировав пустоту, из-за чего его сразу же понесло куда-то в сторону вслед за его увесистым двуручным мечом. Увалень успел сделать полный разворот вокруг себя, прежде чем смог остановиться.

Рыцари – так называют этих воинов, что облачают себя в тяжелые латы. Я узнал об этом лишь немногим позже, хотя кому, какая разница. И вот когда рыцарь оказался повернутым ко мне спиной, вот тут-то я и нанес удар, что было сил во мне. Кто-то сказал бы, что это бесчестно, а я скажу, что лучшая техника боя – это техника выжившего, того, кто останется на ногах после всего этого.

Раздался гулкий звук и саксонская невнятная речь, хотя как знать, быть может, это вовсе не он завопил. Вокруг царило безумие и кровавая вакханалия, так что это мог быть кто угодно, но вот что я знаю наверняка – от полученного удара рыцарь упал на одно колено. Надо отдать должное умельцу, кто изготовил для него эту броню – она была сделана на совесть и никак иначе. В месте, куда пришелся мой удар, образовалась всего лишь еле заметная вмятина. Не тратя время, я занес топор для очередного удара, но был вынужден тут же отступить, так как рыцарь довольно резко и неожиданно обернувшись, стал размахивать своим мечом, словно отгоняя от себя назойливого комара. Хаотично размахивая оружием, он попутно пытался подняться, но как мне сдается, это должно быть, довольно сложно сделать, когда на тебе лишних сорок, а то и пятьдесят килограмм. Добавим сюда усталость и вес меча, ну и не стоит забывать, что под твоими ногами настоящее месиво из грязи, крови и нечистот, что испускают люди, умирая.

Как и предполагалось, его попытка подняться была провальной. Он словно полуторогодовалый бычок на первом льду – такой же глупый и неуклюжий, и, так же как и бычок, он ни хрена не знает, что ему делать дальше. Но, несмотря на его убогость, или, по крайней мере, на видимость этого, мне явно не стоит его недооценивать. Черепаха тоже медлительна и лишена всякой грации, но и она в момент нужды может удивить своей скоростью. Латы его вне сомнений крепки, но я отчего-то уверен, что именно они и сыграют с ним, в итоге, злую шутку.

Дождавшись очередного выпада рыцаря в никуда, я подгадал момент, а затем снес рыцаря ударом ноги в его шлем, и когда он рухнул и распластался, я ударил топором в его предплечье, по той самой руке, в которой он держал свой меч. Раздался вопль и судорожное бултыхание ногами в грязи.

– Что, хер моржовый, больно?! Ну, так это только начало! – закричал я, перевернув свой топор обухом вниз, а затем нанес еще по два удара в каждое его колено, но мне показалось, что этого недостаточно, и я повторил те действия еще раз.

«Теперь ты уже никуда не денешься от меня!», – подумал я, а затем отправился вести бой с остатками саксов, взяв полное командование дружиной.

– Бейтесь, сыны Одина, бейтесь как никогда! – Кричал я, жадно хватая воздух, которого, казалось, уже нет. Я пытался подбодрить остальных, прекрасно понимая, что сил биться, больше ни у кого нет. Но как бы то ни было, нам должно закончить начатое, должно.

Когда битва, наконец, закончилась, и кровавая пелена безумия спала с моих глаз, я осознал, как мертвецки устал. Мой славный топор, который совсем недавно был неотъемлемой частью самого меня, и казалось, ничего не весил, теперь кажется мне неподъемным. Шум в ушах стихает, а на его место приходят стоны и предсмертные мольбы о помощи тех, кому уже не суждено отныне вернуться в отчий дом.

Чуть переведя дух, я все же сумел подняться и устало побрел, еле волоча ноги по скользкой красной жиже, что была всюду, то и дело, спотыкаясь о тела и отсеченные конечности. Лицезрев то, что мы сделали друг с другом, я был обескуражен, хотя, казалось бы, какого хрена…

Видя сотни бледных лиц, что были перекошены в смертной агонии, я отчаянно пытался найти тело Мордрета, и с тем же, одновременно, я не хотел этого. Увидеть его бездыханное тело, увидеть его таким – это было ужасно больно, даже для такого безжалостного мерзавца как я. Но несмотря на все свои желания и нежелания, я все же нашел его. Сев рядом с ним, я отложил свой топор в сторону, а после бережно и аккуратно поднял голову Мордрета с земли. Протерев его лицо от грязи и крови, и прижавшись к его ледяному лбу своим, я был переполнен чувством скорби и невосполнимой утраты, просидев так с ним какое-то время не в раздумьях, а просто существуя. Так все и было до тех пор, пока меня не окликнули.

– Мордрем! Это… это что отец…

– Не смотри на него Скьёр, не смотри. Его горести позади, он сейчас со Всеотцом, празднует с остальными храбрецами, – утерев слезы, произнес я первое, что пришло мне на ум, а после, поцеловав Мордрета в лоб, я положил его голову рядом с телом, а затем поднялся. – Где Ольгерт, он жив? Скьёр! Где твой брат? – Вновь окликнул я мальчишку, что никак не мог отвести своего взора от тела отца.

– Мы разбили саксов... Те, кто уцелели, бежали прочь, и…Ольгерт он… он добивает раненых саксов. Он вон там… там он… – все не переставая смотреть на отца, еле внятно твердил он словно одурманенный.

– Собрать всех, кто способен сражаться. Готовьтесь, вскоре мы выступим.

Перед моим отбытием с остатками дружины до поселения саксов, меня разыскали Ольгерт и Скьёр. Помню как перед отправкой в набег, я пришел в поселение в дом Мордрета, и он сообщил мне, улыбаясь как дурак, о том, что в моем отряде будет пополнение – два юнца, семнадцати и восемнадцати зим отроду. Услышав его слова, я воскликнул: «На кой ляд мне эти щенки?! Что мне с ними делать, я тебе что, нянька?!». И тогда Мордрет, рассмеявшись, сказал мне, что эти щенки – родичи мои. Услышав его, я тут же замолк и более не возражал, так как я обучал их с маломальства и знал, что они вполне способные. Да и в моем отряде им всяко лучше будет, чем где-то ещё.

Я раздал им несколько указаний, первым из которых было – помочь тем, кто мог выжить и был бы готов к возвращению домой, а на тех, кто был обречен – не тратить время. Затем разбить лагерь и на всякий случай подготовить драккары к скорому отплытию, если все пойдет как надо, конечно. Третьим моим распоряжением было – подготовить погребальный костер для их отца. Многим это могло не понравиться, так как мой брат был не единственным, кто пал сегодня, но ссать я хотел на их мнение и на остальных погибших. Остальные не были мне родней, да и к тому же, теперь я воевода, и, стало быть, мне решать, что к чему. Я не оставлю гнить тело Мордрета тут ни за что! И конечно же, я не мог забыть того мудня, который лишил жизни Мордрета. Посмотрев Скьёру и Ольгерту в глаза, я четко дал им понять, что рыцарь должен быть жив к моему возвращению.

Весь путь до поселения саксов, меня не покидали тягостные размышления о том как мне убить того рыцаря. Вопрос даже был не в том, как лишить его жизни, а как сделать это более болезненным способом для него, как можно мучительней. Сделать так, чтобы рыцарь страдал как никогда в своей треклятой жизни.

Ворвавшись в поселение саксов, мы ожидали чего угодно, кроме того, с чем мы столкнулись. К нашему глубокому удивлению, тут нас никто не ждал. Безродные собаки, коим посчастливилось бежать с поля боя, видимо посчитали лишним предупредить своих же о том, что они были разбиты, о том, что мы идем к ним. Без колебаний я отдал приказ, и мои воины принялись грабить, насиловать и убивать, иными словами – делать то, что делают победители. Незавидна участь побежденного – таков закон войны. Но больше она незавидна, если ты ни на кого не нападал, а напали на тебя.

Людская натура поистине не перестает удивлять. Совсем недавно мы были уставшими как физически, так и духовно от кровопролития, а вот теперь немного времени спустя, мы снова со звериным неистовством проливаем чужую кровь. Все куда проще, чем может казаться, ведь, в конце концов, отбросив все лишнее, ты понимаешь, что сейчас все дело в мести. Многие из нас лишились сегодня кого-то: отца, сына, друга, брата…нами движет отмщение, и мы сами вправе выбрать, как нам воздать обидчикам нашим.

Когда в итоге с поселением было покончено и не осталось ничего, что было бы можно забрать, мы ушли, уведя оттуда цельную свору женщин и мужчин. Мы ушли, оставив за собой лишь яркое зарево, что освещало ночную тьму, разрушение и горы трупов.

Не успели мы отойти от поселения и на сотню шагов, как за нами увязалась целая ватага из рыдающих и орущих детей саксов. Передо мной встал нехитрый выбор, как быть с ними? Оставить их как есть равносильно убить их всех, хотя и то было бы куда милосердней, чем бросить их вот так помирать.