Глава 3. Делай, что должен и будь что будет

Мне снился хвойный лес, в котором я вырос и жил. Я стоял на опушке, что была возле дома, и, закрыв глаза, слушал шелест листьев, шелест трав. Прохладный ветер обдувал запотевший лоб, а под ногами чувствовалась сырая родная земля. Вдыхая свежий воздух полной грудью, я упорно стараюсь различать все запахи, что царили в воздухе.

– Я устал, Мордрем, давай немного передохнем, совсем чуть-чуть, – послышался звонкий голос Мордрета.

– Я тоже устал. Думаешь, не устал? Если отец увидит, что мы не тренируемся тут, он опять поколотит меня, а после и тебя, а может и матушка под горячую руку попасть и ей снова достанется, так что, давай, поднимайся, и за дело! – Тут же ответил ему я поучающе.

– Но я очень устал! Вот прям очень, вот прям устал. У меня ноги болят и руки болят, а еще ты попал мне своим топором по пальцу и теперь и он болит, очень-очень болит. Ох, мой бедный пальчик, – все никак не унимаясь, канючил Мордрет, то и дело, тыча мне в лицо свой «бедный» пальчик, смотря при этом на меня с обидой.

– Ну, к счастью, топор-то деревянный, а то нечем бы было мне тут размахивать… И нечего так смотреть на меня, я ведь извинился, и сказал тебе, что схожу с тобой за это в лес за ягодами. Так чего же ты ноешь мне тут?

– Ой, я забыл, – вжав голову в плечи, смешно воскликнул Мордрет, забавно шепелявя без своих передних зубов, что выпали у него совсем недавно.

– Ну ты и прохиндееей, – рассмеявшись, сказал я, растрепав ему волосы на голове.

– Ничего я не прохиндей, я викинг! – воскликнул он, встав передо мной с деревянным мечом. – Я стану великим воином, когда чуть подрасту, вот увидишь, Мордрем, – сказал он, оскалившись, от чего я расхохотался пуще прежнего. – Ну чего ты смеешься? Я ведь взаправду стану, а если не стану, то, как я смогу убить его?

– Станешь, станешь, я в этом нисколечко не сомневаюсь, – все еще хохоча, ответил я ему, как тут до меня, наконец, дошло сказанное им. – Постой, кого это ты собрался там убить?

– Ты сам знаешь кого, – шепотом, еле слышно ответил мне Мордрет, после того, как аккуратно осмотрелся по сторонам.

– Нет, не знаю, так о ком это ты? – не менее тихо спросил его я, хотя мне все было известно и без того.

– Отца, ненавижу его…

– Сдурел что ли?! Давай потише, чтоб тебя, – прошипел я, закрыв ему рот рукой, а после и сам стал судорожно осматриваться по сторонам. Осмотрев округу, как минимум, трижды, и окончательно уверившись в том, что мы одни, я посмотрел на Мордрета и продолжил: – Нельзя так говорить, не делай так больше.

– Почему, почему нельзя? Но ведь это правда. Я нена…

– Тихо! Прекрати, – вновь закрыв ему рот ладонью, зашипел я, на что он начал толкать меня и всячески убирать мою руку от своего лица.

– Вот всегда ты так! – гневно воскликнул Мордрет.

– Как это так?

– Зачем защищаешь его? Он ведь совсем не любит нас, мы ему не нужны. А матушку как он колотит… Почему ты ничего не делаешь, чтобы остановить его и помочь ей? Ты ведь вон уже, какой большой. Было бы мне шестнадцать зим, я бы уж точно защитил ее! – с мокрыми от слез глазами, громко кричал Мордрет, смотря на меня со злобой.

Сказанное им очень задело меня, обидело, и я оцепенел, словно истукан. Я стоял и молча таращился на него, а он на меня, затем я разозлился и ударил его ладонью по щеке, да так сильно, что Мордрет тут же упал. В момент я осознал произошедшее, и мне стало еще хуже, чем до этого. Я быстро подошел к нему, и, опустившись рядом с ним на колени, поднял его, а затем обнял, хоть он и брыкался хуже самого строптивого жеребенка.

– Прости меня, Мордрет, я не хотел. Да будут боги мне свидетелями, я не хотел. Прости, пожалуйста, прости, мне стыдно, сам не знаю, что на меня нашло. Больно?

– Ничего не больно, – оттолкнув меня, холодно произнес он.

– Пойми же ты, я нисколько не защищаю его, не знаю, с чего ты так решил. Если я кого и защищаю тут, то тебя, дурень. Вспомни, что он сделал, когда я сказал, что ненавижу его.

– На цепь посадил и поколотил тебя сильно, – виновато произнес Мордрет.

– С весны до начала осени, между прочим, я на улице в хлеву жил как скотина какая-то. А что касаемо матушки, то тут я…я…наверное, ты прав. Я бы мог сделать хоть что-нибудь, но уж больно боюсь его. Не подумай, я не трус какой, но отца нашего я очень боюсь, – стыдливо признался я Мордрету, а главное – себе, и мне стало очень противно от самого себя, да так, что я от чего-то ударил себя кулаком в лицо несколько раз.

– Ну чего ты себя колотишь? Я тоже его до жути боюсь, но только его и больше никого. Даже волков не боюсь. Я тоже не трус, – сказал он, обняв меня.

– Я знаю, Мордрет, знаю, – проговорил я с горечью в голосе, а после, продолжил, – домой надобно возвращаться, – тяжело выдохнув, произнес я, посмотрев на солнце, что клонилось к закату.

– Домой?

– Да, домой! – подтвердил я с прискорбием.

– А так чего-то не хочется… стой, а мои ягоды? Ты что забыл? Ты же обещал.

– Я помню, помню, но давай уже завтра. Если пойдем сейчас, мы можем не успеть к сроку. Мы с тобой заболтались и…

– Ладно, ладно, давай завтра, но я тогда возьму твой топор, ТВОЙ топор, – словно дразня, произнес Мордрет последнее, на что я с улыбкой молча кивнул ему, после чего мы отправились с ним к дому.

Мы шли, еле волоча ноги, но совсем не от усталости, как можно было подумать, а от жгучего нежелания вернуться в отчий дом, стараясь тем самым отодвинуть момент возвращения как можно дальше, что, если вдуматься, было довольно глупо с нашей стороны, ведь как можно избежать неизбежного? Возле дома мы повстречали отца, что колол поленья один за другим.

– А вот и мои щенки, – сказал он, не отрываясь от дела. – Ну что, как поупражнялись? Надеюсь, делали все, как я учил? Ведь лучше вам сейчас изнемогая проливать пот, чем потом на поле брани пролить свою кровь, а погодя стать пищей для воронов.

– Да, отец, – тут же с почтением ответил я.

– Да?! Сильно сомневаюсь. Было бы это так, то ответил бы и твой брат, а он чего-то помалкивает. Что, Мордрет, нечего сказать? Небось, опять лясы точили почем зря?

– Нет, отец, мы тренировались, как ты и велел до седьмого пота, – тут же ответил Мордрет, опустив глаза, как только отец повернулся и зыркнул на нас.

– Ну что ж, сойдемся и на том. Давайте в дом, умойтесь и есть сядем, мать уже на стол накрыла. Ведро с водой у двери. Смотрите, не опрокиньте как в прошлый раз, не то пойдете к озеру в потемках, а там волки, там медведи, – грозно сказал отец, указав колуном в сторону Хорниндальсватнет, а после продолжил дальше колоть поленья.

Смотря на своего отца, я недоумевал, ведь наша матушка была дивным и прекрасным цветком, что была вынуждена цвести в тени этого громадного, кривого дуба. Я всегда считал, что ей не повезло больше, чем кому либо. По закону женщина была вольна уйти от мужа, она была защищена законом от его посягательств, но вся беда заключалась в том, что моя матушка была не из этих земель и обычные законы не распространялись на неё. А даже если бы и распространялись, то мы жили в лесу, в отдалении от остальных и законы поселения не распространялись на нас. Так ей сказал Законотворец, когда она однажды, все же решила уйти от отца, забрав меня и младенца Мордрета, бежав с нами прочь, ища хоть толику справедливости и спасения от нескончаемой злобы мужа. Потеряв всякую надежду, она была вынуждена вернуться обратно к нему, но как бы то ни было, матушка часто рассказывала нам, что он не всегда был таким, раньше он был жесток, но лишь по отношению к остальным и никогда к ней. Но затем он просто изменился, его все чаще стала мучить нестерпимая головная боль, а затем он, словно в один день стал холодным и жестоким ко всему. Мать считала, что он был чем-то болен и чем старше он становился, тем меньше было в нем от «нормального Торальда». Она рассказывала мне: «Раньше он хоть редко, но смеялся, я помню, что он смеялся от радости, когда тебя привели в этот мир, но затем с ним что-то случилось, и он уже более не смеялся никогда, а его любовь сменилась ненавистью».

Ужин проходил в довольно суровом молчании, впрочем, как и всегда. Все мы сидели, опустив глаза в свои тарелки, все, кроме отца. Он наоборот смотрел на всех довольно внимательно, если не пристально, словно волк, который выжидает удобного момента вцепиться в твою глотку.

– Чего это вы такие смурные, а, сыновья? Все молчите и молчите. Я уже третий день как дома, третий день как я вернулся с набегов, а вы будто не рады этому. Словом со мной лишний раз не обмолвитесь, взглянуть боитесь на меня, особенно когда я говорю с вами! От чего вы так?! – стукнув кулаком по столу, прикрикнул он. – У меня складывается впечатление, будто вы не рады моему возвращению! – все более гневно говорил отец, смотря на всех со звериным блеском в глазах.

– Они рады, рады, Торальд, просто они устали, вот и молчат. Мы благодарим всех богов, что вернули тебя живого и невредимого, – с улыбкой произнесла матушка, подливая браги в чарку отца, с улыбкой, за которой прятался лишь страх перед ним.

– Боги тут не при чем, женщина, ты, что это себе тут думаешь? Ты думаешь, что боги бьются за меня?! Думаешь, благодаря их защите я выживаю там, где иные бы не смогли? Думаешь, я не способен выжить на поле боя без помощи богов? Ты это хочешь сказать?! Или что там еще в твоей дурной башке?!

– Нет, нет, Торальд, я не то имела в виду, я лишь хотела сказать…

– Что!? Что ты там хотела сказать? Чему ты здесь их учишь, пока меня нет?! Учишь их, как ненавидеть меня, как ненавидеть своего отца?! Чему ты здесь их учишь, змея?! – злобно процедил отец, поднимаясь из-за стола.

– Торальд…Торальд, прошу, успокойся, – дрожа сквозь слезы, еле слышно выдавила из себя матушка.

В этот момент меня самого затрясло от ужаса, и я снова оцепенел. Словно заговоренный я смотрел в пустую тарелку, что стояла передо мной. Затем раздался хлесткий шлепок и сильный грохот, матушка рухнула на пол. Смелости и отваги в Мордрете оказалось куда больше, чем было во мне, ведь в тот же миг как матушка упала, Мордрет вскочил со своего стула и, обежав стол, кинулся с кулаками на отца.

– Не смей трогать ее! Не смей! Ненавижу тебя, ненавижу! – яростно кричал мой младший брат, рыдая при этом, нанося удар за ударом в живот и ноги отца, в тот момент, пока я просто продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, так, словно ничего и не происходит.

Какое-то время отец просто стоял и смотрел на Мордрета со странной улыбкой, никак не реагируя на него, но затем он поднял его «за шкирку», выставив его перед собой, словно тот ничего и не весил.

– Ненавидишь меня? Ну, ничего, и это чувство меня вполне устраивает. Успокойся, чтоб тебя. Перестань трепыхаться, не то изобью тебя до кровавых синяков! – встряхнув Мордрета как следует, закричал отец. Затем он посмотрел на меня, а после спросил: – Ну а что ты, Мордрем, тоже ненавидишь меня или как?

– Нет, отец, я бы не посмел. Я почитаю тебя, как и положено всякому сыну, – со страху выдал я.

– Хах! Вот сказал, так сказал, молодец! Хоть это и ложь, но все равно молодец, Мордрем, хвалю. А теперь поднимись и принеси мне соли морской, надобно насыпать ее в том углу, ведь мой младший сын отныне наказан и он будет стоять на соли до тех пор, пока либо не научится любить и уважать своего отца, либо пока не научится лгать также искусно как ты, Мордрем. – Говорил он, все также держа пред собой Мордрета в вытянутой руке, внимательно смотря при этом то на меня, то на него. Услышав его просьбу, я тут же подорвался из-за стола, и судорожно стал искать ту чертову соль по дому, хотя я прекрасно знал, что в доме ее нет. Она была рядом с мясом в землянке, что за домом.

Не бояться отца было попросту невозможно. Помню, как однажды пролил его брагу, когда он был не в духе, он попросил матушку дать ему прут или что еще, чтобы наказать меня. Матушка тогда, немного побродив по дому, сделала вид, что ничего такого в доме нет, а если и было бы, она бы спрятала, ведь больше ее страха перед ним, была лишь любовь к нам, ее сыновьям. Таким нехитрым способом она пыталась оградить нас от его жестокости, но услышав от нее, что она ничего не может найти, отец недолго думая схватил древко от метлы и отходил меня им как следует, а после и ее, да так, что ни она, ни я не могли ходить наверно с неделю. И вот теперь я словно последний олух судорожно мечусь от угла к углу, ища то, чего тут нет, рискуя впасть в его немилость. Я ничего не делал, потому что попросту не мог, я не мог… хотя слышал плач, как матушки, так и Мордрета. Сердце лихорадочно колотилось в груди, а мысли мимолетно сменялись одна за другой, но затем произошло нечто немыслимое, то, что казалось, не могло попросту произойти. Во мне что-то надломилось, это было похоже на то что, мой страх, достигнув своего апогея, взял и обрушился под собственным величием, рухнув куда-то вниз, в глубины меня самого, в бездну, из которой он однажды и пришел ко мне.