ГЛАВА II. Зависшее зеркало

«Мой черный человек в костюме сером!..

Он был министром, домуправом, офицером,

Как злобный клоун он менял личины

И бил под дых, внезапно, без причины».

В. С. Высоцкий — «Мой черный человек в костюме сером…»

Первое, что я заметил, был запах. Ванная в нашей квартире пахла детским шампунем, резиновой уточкой, которую младшая принципиально не отдавала мыть, и еще чем-то нейтральным, что не описать словами, но что я безошибочно узнал бы и с закрытыми глазами — запах своего дома, своего быта, своей обычной жизни. Здесь пахло иначе. Дорого. Как пахнут места, в которых деньги потрачены не на вещи, а на качество самого пространства. Я огляделся.

Это была не ванная. Точнее, это была ванная, но такая, рядом с которой моя собственная выглядела как черновик — большая и светлая, с матовым стеклом во всю стену, за которым угадывались огни города. Много огней, так плотно, будто внизу была не улица, а рассыпанная горсть янтаря. Раковина белая, на тонкой ножке, без видимых труб. А вот зеркало было то же самое по форме, но с другой стороны и в другой оправе. Оно отражало меня правильно и синхронно, тряпка все еще была в моей руке и с нее капало на пол.

Я положил тряпку на край раковины. Потом поднял снова. Потом снова положил. Телефон завибрировал — тот же бриф про металлочерепицу, то же уведомление. Хотя нет. Уведомление было то же самое, но сам телефон стал другим. Тоньше и новее. С маркой, которую я видел в магазинах, но никогда не открывал ценник. Я вышел из ванной.

* * *

Квартира была огромной. Не в том смысле, в каком бывают большие квартиры в панельных домах — это была другая категория пространства. Здесь даже воздух ощущался иначе, как будто его было достаточно и никто никогда не заполнял это место под завязку чужими вещами и чужим шумом. Окна от пола до потолка. За ними панорама города — большая, темно-синяя, с огнями, с Невой далеко внизу, с мостами.

Питер. Это был Питер. Но не тот серый, сырой и промозглый Питер, который Я помнил и от которого уехал. Это был Питер сверху, Питер в ноябрьской ночи, когда город выглядит почти красиво, когда темнота скрывает облупившиеся фасады и мокрый асфальт, и остаются только огни и отражения в воде.

Я медленно прошел через гостиную. На стенах висели большие и яркие фотографии. Я пригляделся и обомлел. Это был я. Такое же лицо, те же руки, та же манера немного наклонять голову вправо, которую всегда замечала жена. На фотографии я стоял на огромной сцене, с такими прожекторами, что свет казался почти материальным и осязаемым. Внизу тысячи людей, и все они смотрели на меня.

Я долго стоял перед этой фотографией. На полке под ней лежали диски — мои диски! С моим именем и лицом на обложке. Я взял один. Повертел в руках. Хотел поставить в проигрыватель, но не нашел проигрыватель и положил диск обратно.

Потом заметил, что здесь не было детских рисунков на холодильнике и кроссовок у входа — ни детских, ни чужих. Не было ничего, что говорило бы о том, что здесь живут несколько человек. Все было аккуратно, дорого и очень одиноко.

* * *

Я вышел на улицу, потому что не мог просто сидеть в чужой квартире и ждать непонятно чего. Был такой фильм «Окно в Париж», там у жительницы питерской коммуналке в шкафу было окно, ведущее во Францию. А это окно куда?

Это был тот же Васильевский остров — улицы, по которым я ходил сотни раз. Большой проспект, линии, особняки с лепниной. Но что-то здесь было немного сдвинуто в общем ощущении. Как будто мир был тот же самый, но настроен на другую частоту.

Я шел и смотрел на людей. И тут началось кое-что, к чему я совсем не был готов. Люди светились. Не буквально, как лампочки или что-то видимое посторонним взглядом. Скорее как второй слой на картинке, как то, что видишь краем зрения, но когда смотришь прямо оно исчезает.

Я сначала решил, что это эффект уличного освещения, но быстро понял, что это не так. Каждый человек нес в себе что-то вроде облака. У кого-то оно было ярким и теплым, как огонь свечи в темной комнате, почти золотым. У кого-то тусклым, едва заметным, как угли, которые почти догорели. У некоторых свет был странным, неровным и пульсирующим. А у одного мужчины, который торопливо шел мимо с папкой под мышкой, он был почти черным и задавленным, как будто кто-то накрыл его сверху тяжелым и не давал дышать.

— Можно автограф? — рядом стояла молоденькая девушка и смотрела на него преданными глазами. Она светилась чем-то золотисто-розовым. От такого близкого контакта я вздрогнул.

— Конечно, только у меня нечем расписаться.

— У меня есть, — девушка протянула блокнот и ручку. Я решил, что сейчас не время и не место выяснять, что случилось и самое простое будет просто дать автограф.

— Как тебя зовут?.. Держи.

— Спасибо! Последний концерт был просто отличным!

— Спасибо вам, хорошего дня!

Девушка отошла, я остановился посреди тротуара. Мимо прошла женщина с коляской — у нее облачко было тихим и спокойным, как ровное горение хорошей свечи. За ней шли двое подростков с рюкзаками, у обоих облачка были яркие и немного хаотичные, как костер, в который только что подбросили дров. По другой стороне улицы не спеша шел старик с тростью — очень маленький, почти незаметный свет, но удивительно чистый и без примесей.

Я смотрел на все это и не знал, как к этому относиться. Я никогда не видел такого раньше. Ни в своем мире, ни в этом, пока не вышел на улицу. Как будто переход через зеркало открыл во мне какую-то настройку, которая раньше была выключена. Или, может, здесь это было просто видно. Может, в этой реальности свет людей не прятался так глубоко.

Хорошее начало для книги, если его записать. Лучше, чем простое «однажды». Я хотел это записать, но вспомнил, что книга осталась по другую сторону зеркала.

* * *

Я встретил себя в кафе на Первой линии, куда зашел погреться. Заказал чай — в кармане чужого пальто, которое я накинул выходя из дома, лежала кредитка, которая работала, я решил, что разберусь с хозяином потом.

Чай был хорошим, за окном шел мелкий настойчивый питерский дождь. Я грелся и думал, что делать дальше. И в это время в кофейню зашел я. Он остановился в дверях и мы встретились глазами. Потом он подошел и сел напротив меня так спокойно, как садятся люди, которые давно знали, что именно это и произойдет.

Я смотрел на себя. Странно, вот так смотреть на собственное лицо напротив. Не в зеркале, где все перевернуто, а в жизни. Мое лицо было правильным: та же складка у правого угла рта, те же глаза, тот же разворот плеч. Но этот я держался иначе, как человек, которого привыкли замечать. Не высокомерно, просто естественно. Как кто-то, кто давно знает, что когда он входит в комнату, на него смотрят.

— Это что, программа розыгрыш? Кино про меня снимают что ли? — спросил он, подойдя к моему столику, — Нравится пальто? Это натуральный кашемир, — он улыбнулся и я окончательно растерялся.

— Да ладно-ладно, не волнуйся, сейчас все расскажу. Ты позже, чем я думал, — сказал он.

— Что?

— Я ждал тебя еще вчера, — двойник взял со стола мою чашку, посмотрел на нее и поставил обратно, — Зеркало уже несколько дней ведет себя странно. Я понял, что кто-то придет.

— Ты знал про зеркало?

— Я живу с ним двенадцать лет, — двойник впервые улыбнулся. Коротко, одним углом рта, — Ты не знал?

— Нет. Я просто мыл его.

Двойник кивнул, как будто это объяснение было вполне достаточным.

— Как я здесь оказался? — спросил я, — Все это пространство вокруг, весь этот мир.

Двойник молчал и внимательно смотрел в мои глаза. Казалось, он прикидывал, что можно говорить, а что нет.

— Я выбрал музыку, — сказал он наконец, — В какой-то момент мне предложили выбор: или оставаться там, где я был, или пойти в другую сторону. Я пошел. Сначала была группа. Потом все остальное.

— И как тебе?

Двойник посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то особенное — не злость, не горечь, а что-то другое. Я не сразу понял, что это была усталость. Не физическая, а та, что живет глубже.

— Это как петь в пустом зале, — сказал двойник, — Снаружи полный зал, тысячи людей кричат, что любят тебя и подпевают слова всех твоих песен наизусть. А внутри пустота. И чем громче они кричат, тем слышнее эта пустота.

Я не нашелся что ответить и просто спросил.

— Ты видишь свет в людях?

Двойник чуть поднял голову.

— Давно вижу. Здесь это открывается само, если достаточно долго смотреть в зеркало с той стороны.

— И?

— И понимаешь, в музыке есть что-то похожее. Не в той музыке, которую я делаю на сцене, в другой. Там, за ней. Как будто есть звук, который лежит в основе всего, а то, что я делаю, только эхо этого звука. Отражение отражения. Я его чувствую иногда — в середине концерта, в середине какой-нибудь ноты, которая вдруг становится не просто нотой, а чем-то большим. На секунду. Потом это чувство уходит.

Мы помолчали.

— И ты не можешь его поймать?

— Не могу. Уже двенадцать лет не могу. Я думал, если стану известным — смогу. Думал, что это вопрос инструментов — лучшая студия, лучшие музыканты, больше времени. Оказалось, что нет. Оказалось, что это вообще не вопрос инструментов.

* * *

Мы проговорили несколько часов.

Двойник рассказывал сначала неохотно, а потом все свободнее, как будто давно не было никого, С кем можно поговорить по душам. Я понимал: кому такое расскажешь? Менеджеру? Журналисту? Поклонникам, которые приходят на концерты и хотят видеть определенный образ, а не человека, который в три ночи не может уснуть и думает о том, что все это не его мир?

Слава оказалась устроена просто: она заполняет пространство вокруг тебя, но не заполняет тебя самого. Снаружи плотно, тесно и шумно, а внутри та же самая пустота, только контрастнее, потому что снаружи все очень ярко. Двойник говорил об этом спокойно и без надрыва, как говорят о вещах, которые давно приняты как данность и уже не причиняют острой боли, только ноющую, привычную и фоновую.

— Поменяемся? — сказал он в какой-то момент.

Я не сразу понял.

— Что?

— Давай поменяемся местами. На три дня. Ты живешь здесь, я там. Мне нужно посмотреть на что-нибудь обычное. Ты понимаешь, о чем я?

Я понимал. Три дня в этой квартире. Три дня с этим видом из окна. Три дня без металлочерепицы и мамы клиента по поликарбонату. Но что-то остановило меня раньше, чем я успел ответить согласием. Я вспомнил свечение, которое видел в людях на улице. Вспомнил, каким оно было у двойника — я заметил его, когда тот вошел в кафе. Яркий, это правда. Сильный. Но с чем-то внутри, что напоминало трещину. Не снаружи, а внутри. Тонкую, почти невидимую, но идущую глубоко.

— Подожди, — сказал я, — Ты мне что-то не договариваешь.

— Все что-то не договаривают.

— Это не ответ, — я наклонился вперед, — Зачем ты хочешь туда? Не только «посмотреть на обычную жизнь», ведь правда?

Повисла долгая пауза. Дождь за окном усилился. В кафе было тепло и негромко играла музыка — что-то джазовое, почти неслышимое.

— Мне нужно остановиться, — сказал двойник очень тихо, — Здесь я не могу этого сделать. Все продолжается само по себе — концерты, интервью, студия, снова концерты. Я пробовал остановиться, но не получается. Слишком много людей, для которых это важно, слишком много обязательств. А там никто не ждет от меня ничего особенного.

Я посмотрел на двойника.

— Ты хочешь исчезнуть?

Двойник не ответил. Но и не стал отрицать.

И тогда я понял — не «исчезнуть» в смысле уехать куда-нибудь, сменить обстановку или взять паузу. Я пригляделся — облачко двойника, та трещина — она шла не в сторону, она шла вниз, к основанию. К тому месту, где у человека находится желание продолжать…

* * *

Тогда я решил показать двойнику кое-что.

— Пойдем.

Двойник не понял.

— Куда?

— Просто пойдем. Я тебе кое-что покажу. Потом поговорим про три дня.

Мы вышли на улицу. Дождь к тому времени почти прекратился, осталась только морось, которая не капает, а просто висит в воздухе. Фонари отражались в лужах, прохожих было немного. Я шел и смотрел по сторонам. Я искал не декорацию, не красивую картинку, а то, что он сам замечал, когда не торопился. То, что становилось видимым, когда голова не была занята металлочерепицей и брифами.

Вот окно на первом этаже, светлое. За ним кто-то накрывает на стол — тарелки, хлеб, что-то в кастрюле. Обычный ужин обычного вечера. Но в этом окне было что-то, что я иногда замечал дома, когда возвращался поздно, видел свет в своем окне и знал, что там его ждут. Не потому что он известный или написал что-то хорошее, а просто потому что ты есть.

Я ткнул двойника локтем.

— Смотри.

Двойник посмотрел на окно. Выражение его лица не изменилось. Но свет внутри, я это заметил, на долю секунду стал чуть ярче. Мы пошли дальше. Двое подростков на лавочке делили наушники — один провод на двоих, оба смотрят в телефон, плечом к плечу. У обоих свечения были живыми и теплыми.

Мужчина выгуливал старого пса, который шел медленно и останавливался у каждого столба с достоинством, подобающим его возрасту. Мужчина не торопил его, просто шел рядом, засунув руки в карманы. В его свечении было что-то очень ровное. Как огонь, который давно горит и уже не мечется.

На углу у магазина стояла женщина и разговаривала по телефону. Смеялась от души, по-настоящему, запрокинув голову и прижав пакет к боку. Свет у нее вспыхивал в ритм смеху.

— Ты это видишь? — я.

— Вижу, — сказал двойник.

— Нет, я имею в виду другое. Видишь, что они не ждут от тебя ничего? Им не нужно, чтобы ты поймал тот звук. Им не нужно, чтобы ты был кем-то. Они просто живут, и в этой жизни, как у той, которая смеется, скрывается то самое, что ты ищешь в музыке. Оно там есть, просто она не ищет это специально.

Двойник остановился и пристально посмотрел на женщину с пакетом, которая уже продолжала разговор.

— Как она это делает? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я, — Может, не думает об этом. Может, просто кто-то рассказал ей что-то смешное, и она смеется. Иногда этого достаточно.

* * *

Мы вернулись в квартиру уже за полночь. Двойник включил свет и долго стоял у окна, глядя на огни города. Я смотрел на него. Трещина была на месте, но как будто стала менее глубокой.

— Ты хотел исчезнуть насовсем, ведь правда? — спросил я.

Двойник не ответил сразу.

— Иногда, — сказал он наконец, — Когда становится очень тихо внутри. Не в смысле покоя, а в смысле пустоты, мне кажется, что проще просто выключить все это. Весь шум и свет. Поиск того, что я не понимаю как найти.

— Ты нашел сегодня? — спросил я, — Хоть немного?

Двойник помолчал.

— Та женщина с пакетом, — сказал он.

Город внизу жил своей жизнью — последние машины, одинокие прохожие, где-то далеко смех.

— Про три дня, — сказал я наконец.

— Да.

— Я не поменяюсь с тобой. Не потому что не хочу. А потому что тебе не нужен чужой мир, тебе нужна остановка в своем. Просто остановка. Ты знаешь, как давно ты последний раз просто сидел у окна и ничего не делал? Не ждал вдохновения, не слушал, не чувствовал, а просто сидел?

— Не знаю. Давно.

— Вот. А тот звук, который ты ищешь, он не в студии и не на сцене. Может, он в том месте, куда ты попадаешь, когда перестаешь искать.

Двойник повернулся ко мне и первый раз за весь вечер по-настоящему посмотрел. Не оценивающе, не с тем знакомым прищуром, с каким смотрят на людей, привыкшие к тому, что их разглядывают. Просто посмотрел.

— Ты странный, — сказал он.

— Я знаю. Это, кажется, единственное, в чем мы с тобой одинаковы.

Двойник чуть улыбнулся. В этой улыбке не было ни усталости, ни снисходительности, ни того профессионального обаяния, которое Никита видел на фотографиях. Просто улыбка. И свет внутри него стал чуть ярче. Не намного, но достаточно, чтобы это было заметно.

* * *

Поздно ночью, когда двойник уже спал, я сидел у окна с чашкой чая и смотрел на город. Я думал о книге и о том, что, может быть, первая глава уже написана, просто не на бумаге. Все это и есть первая глава. Просто я ее прожил, вместо того чтобы написать. Может, так и надо?

За окном Питер медленно приближался к тяжелому осеннему рассвету. Тому, который приходит как будто из-за обязанности а не потому что хочет. Серый свет над крышами. Первый трамвай где-то далеко. Я взял телефон и открыл документ с книгой.

Написал первую фразу и… Не удалил.