Глава 05 – Даша

Находиться дома максимально непривычно и некомфортно. Я не помню, когда в последний раз разглядывала эти высокие потолки и выбеленные стены. А еще, кажется, не замечала, что в коридорах гуляет сквозняк одиночества. Раньше каждый элемент особняка виделся мне чем-то волшебным, невероятным, я не могла налюбоваться, надышаться здешним воздухом. А теперь… ощущение, словно попала в тюремную камеру.

Прислуга живет в отдельных апартаментах и в особняке появляется исключительно для уборки, готовки и накрывают на стол. В другое время их тут нет, только Агриппина Павловна контролирует какие-то процессы из серии: полить цветы, проверить, нет ли где пыли, поругать садовника.

Наш дворец такой красивый и такой пустой.

Я останавливаюсь напротив входа в зимний сад. Он расположен на втором этаже, поэтому здесь достаточно света в любое время года.

Перед глазами вдруг вспыхивают воспоминания, связанные с этим местом.

Проходит полгода с момента моего прибытия в новый дом. Эти месяцы сложно назвать счастливыми или веселыми. Я не играю с новыми игрушками, да и вообще с игрушками. Не зачитываюсь книгами, пропуская ночной сон. Моих сил хватает доползти до кровати, закрыть глаза и отключиться. Я не понимаю, когда закончилось детство, куда оно ушло и вернется ли, но запрещаю себе скучать по нему. В настоящем, в мире взрослых, у меня по крайней мере есть мама. Она красивая и уверенная в себе, ее тонкой талии завидуют многие девушки, а от звука каблучков вздрагивают слуги. Я правда пока не определилась: от приятного предвкушения предстоящей встречи или это все-таки страх.

Выходных у меня нет. Они превращаются в сплошные рабочие дни. Обычно в субботу и воскресенье я хожу на дополнительные тренировки, но в этот раз учительница приболела, и у меня появилось свободное время. Только чем занять себя – непонятно.

Не придумав занятия лучше, я брожу по коридорам и натыкаюсь на этот сад.

Тихонько открываю дверь, пораженная тем, что вижу. В центре помещения стоит круглый стол, на нем лежат однотонные альбомы, совсем не похожие на детские, уж больно скучные. В органайзере аккуратно выстроены карандаши, тянущиеся острыми кончиками вверх. Я оглядываюсь: повсюду на полках стоят горшки с фикусами, пальмами, азалиями и разными экзотическими цветами. Воздух наполнен сладкими ароматами, которые вызывают непроизвольную улыбку.

А еще здесь безумно много роз – белые, красные, желтые, розовые, даже черные… Они растут вдоль стен, на подоконниках и даже на потолке! Они же изображены в одном из альбомов. Невероятно красивые.

Напротив одного из горшков я останавливаюсь, разглядывая маленькие белые цветочки. Они отдаленно напоминают уличные ромашки. Наклоняюсь, чтобы понять, пахнут ли они как-то, и вдруг слышу позади себя мальчишеский голос:

– Можешь сорвать. – На пороге стоит Глеб, прислонившись к дверному косяку. Он как обычно хмурый, руки скрещены на груди, и взгляд такой холодный, чужой, словно передо мной сын Снежной Королевы, а не моей мамы. Хотя она тоже практически никогда не улыбается. Волосы у Глеба растрепаны, словно он забыл причесаться. Не зря Агриппина Павловна постоянно твердит ему за завтраком, что пора подстричься.

– Зачем? – оглянувшись, спрашиваю я.

– Разве тебе не нравится?

– Нравится.

– Тогда сорви.

– Но… – я нерешительно топчусь на месте. С одной стороны, мне кажется, что если Глеб предлагает, надо выполнить его просьбу. Вдруг мы станем ближе, если я буду сговорчивее? С другой же, мне не нужен этот цветок, и срывать его не имеет смысла.

– Если хочешь, надо брать, разве нет? – он склоняет голову набок, и меня почему-то завораживает его взгляд. В отличие от всех, кто меня теперь окружает, в глазах Глеба есть эмоции. И они направлены именно в мою сторону, а не сквозь меня.

Раньше, когда я жила в детском доме, было как-то проще. Мы собирались с девчонками за большим столом и играли в карты, иногда к нам присоединялись мальчишки. Они всегда блефовали, но вокруг меня постоянно звучал смех, разные голоса, наполненные энергией. А в прекрасном замке нет ничего подобного.

Наверное, поэтому, чтобы не показаться какой-то не такой, я подчиняюсь и срываю цветок. Корешок выпускает сок, капли попадают на кожу, и я вздрагиваю. Больно.

– Ай! Щиплет, – пищу я, на что Глеб лишь разводит руками.

– Млечный сок ядовит, вызывает ожог или аллергическую реакцию, – сообщает он спокойным тоном, будто ничего такого не произошло.

– Тогда зачем ты сказал сорвать его? – вскрикиваю обиженно я.

Гордеев внезапно вырастает напротив меня и, смотря прямо, с присущим высокомерием отвечает:

– А ты думала, что если сорвешь вишенку, не будешь платить?

– Что?

– Скажи спасибо, что я не предложил тебе что-то похуже, – хмыкает он и отходит к столу. Отодвинув стул, Глеб садится, чувствуя себя прекрасно. А мне больно. Не столько от раны, сколько от ситуации и его поведения.

– Я не виновата, что твоя мама меня удочерила, – поджав губы, дрожащим голосом выпаливаю я. – Если тебя что-то не устраивает, скажи ей об этом.

– А не ты ли тут из кожи вон лезешь, чтобы мама тебя похвалила? – ядовитым тоном кидает он. А мне и сказать нечего, ведь он прав.

Я жду от матери похвалы, как глотка воздуха. Отказываюсь от еды, тренируюсь больше остальных, не общаюсь со сверстниками и все ради чего? Ради одного короткого – «молодец». Я до ужаса боюсь не оправдать маминых ожиданий, надежд, которые она возложила на меня. Мне отчего-то хочется, чтобы она гордилась мной. Чтобы все вокруг восхищались тем, какая Дарья прекрасная дочка, хоть и приемная.

Если родная мать отказалась от меня, это не значит, что я какая-то бракованная. Руки и ноги как у всех, глаза отлично видят, со слухом проблем нет. Я не бракованная. Я нормальная. И меня взяли в семью, потому что считают так же.

– Молчишь? – голос Глеба врывается в мои мысли. Только ответить ему мне нечего, он не поймет. У него с рождения есть все – дом, красивая одежда, внимание мамы. Он никогда не чувствовал себя ущербным, не просыпался со слезами, в сотый раз задаваясь вопросом, что сделал не так. Почему его оставили одного.

– Молчи, – кивает сам себе Гордеев. – Только за дверью. У меня голова болеть начинает, когда тебя вижу.

– Мы… – выдавливаю из себя остатки гордости, – могли бы стать друзьями.

Он подскакивает со стула, хватает меня за руку, до боли сжимая тонкое запястье, и силой выталкивает из сада. Я падаю на пол, когда он буквально выпихивает мое хрупкое тело в коридор. С нынешним весом противостоять ему практически невозможно.

– Даже не мечтай, – цедит он сквозь зубы он и прежде чем захлопнуть дверь, добавляет: – Ты навсегда останешься чужой.

Глава 06 – Даша

Спустя неделю

Глеба нет. Неделю назад он уехал в Канаду и вернется только к осени. Мне нравится такое положение дел, по крайней мере, никто не будет строить козни.

А еще с моей ноги наконец-то сняли гипс! Прописали процедуры и сказали, что к началу июля я смогу вернуться к тренировкам. Я написала об этом маме, но она не читает сообщения. Зато мне позвонила педагог из балетного училища. Когда девчонки шептались, что я ее любимица, я не верила, а зря. Ее звонок поражает меня до глубины души.

– Мне недавно звонил Анатолий Аркадьевич, они будут к концу года ставить новую «Чайку», и им нужна Аркадина. Я решила предложить тебя, Дарья.

Зажимаю ладонью рот, чтобы не заплакать от счастья. Хоть кто-то в меня все еще верит. Значит, ничего не потеряно – я смогу.

– Дарья, – нарушает повисшую тишину Наталья Михайловна. – Будет непросто, да и роль, откровенно говоря, не совсем подходит под тебя, я понимаю. Но придется постараться.

– Я приложу все силы! Обещаю!

И это обещание не ей, а моей матери. Большего смысла в моей жизни-то и нет… Я его не вижу.

***

Смотрю в большое настенное зеркало, вернее в зеркала, которые тут расположены буквой «г», и вижу ту, кого видеть не хотелось бы. В моих глазах усталость. Я измотана настолько, что готова упасть на пол камнем и лежать неподвижно неделю, если не больше. Отвратительное чувство.

Сажусь на мат и развязываю пуанты. Ступни разодраны до крови, местами видны зажившие ссадины и синяки.

– Ненавижу! – кричу в пустоту. – Как же я ненавижу себя такой немощной!

Знаю, что должна продолжать тренироваться: стиснуть зубы и через «не могу» пробовать снова и снова, пока тело не подчинится нужному ритму. Но каждый раз, когда я пытаюсь сделать шаг, боль пронзает голень.

Я не обращаю на нее внимания. Так нас учили с детства: хочешь парить лебедем – забудь про боль. Ее нет. Это несуществующая субстанция. Мои ступни порой превращались в месиво, до того я себя изводила. Помню, однажды я шла босиком по коридору, а после меня оставались кровавые следы.

И что изменилось? Если тогда я смогла, почему не могу сейчас?

Делаю глубокий вдох, встаю и начинаю медленно поднимать ногу, пытаясь повторить движения, которые раньше давались легко. Мыслю позитивно, даже представляю, как буду прыгать по сцене, тем самым переключая спектр внимания с боли.

А потом – очередное падение. Я словно камень, а не перышко. Тяжелая, а не воздушная. Я почти проиграла…

Изможденная, возвращаюсь к себе. Открываю ящик, чтобы взять книгу и немного отвлечься, но натыкаюсь на дневник, который непрерывно вела около пяти лет, с момента поступления в училище. Зачем-то открываю его и читаю вслух то, что никто никогда не должен прочитать. Мои унижения. Боль. Обиду и страхи. Кажется, я успела забыть о них, попробовав успех на вкус. Но чего он стоил?..

20 мая

Сегодня нас снова унижали на занятиях. Алла Михайловна, наш куратор, вывела всех в зал, прошлась вдоль шеренги и попросила сделать шаг вперед тех, кто, по ее мнению, недостаточно худой.

«Коровы», – грубо бросила она.

Среди вышедших вперед оказалась и я. Мне было ужасно противно находиться там и слушать гадости, которые Алла Михайловна раз в месяц озвучивала в сторону учениц. К горлу подкатила тошнота.

«Ты что, себя свиноматкой возомнила?» – спросила она, останавливаясь напротив меня, и тут же отвернулась к следующей ученице. Ответ ей был не нужен.

Вечером я рассказала обо всем маме. Ситуация в училище порой граничит с безумием. О нас вытирают ноги. Да, мне всего одиннадцать, но я прекрасно понимаю, что нас не воспринимают как учениц. Мы – рабы в глазах педагогов.

«А ты думала, в сказку попала?» – ответила мама.

«Мне было неприятно», – я кусала губы и жалела, что вообще рассказала.

«Когда в следующий раз будешь есть, вспомни о том, как тебе было неприятно», – кинула пустую фразу мама и ушла.

А я убежала в туалет. Меня тошнило. От себя. От еды. От балета.

Ненавижу сцену. Ненавижу балет. И училище тоже.

Мама, неужели тебе меня совсем не жаль?

15 октября

Я сидела на занятиях по «классике», ощущая себя какой-то позорницей. Девочки шушукались, тайком поглядывая в мою сторону. Они были уверены, что критические дни не коснутся их еще какое-то время, но каждая при этом жутко боялась, что однажды окажется на одной скамье рядом со мной.

– Задержись, – попросила меня после уроков педагог Милана Евгеньевна.

Переминаясь с ноги на ногу, я вошла в ее кабинет. Я была наслышана о том, что должно произойти дальше. Девочки из старших классов между собой это обсуждали, хотя в нашем училище обычно не принято ничего обсуждать.

– Раздевайся, – Милана Евгеньевна скрестила руки на груди и посмотрела на меня выжидающе. Я испуганно попятилась, пока не уперлась в стенку.

– Что? – хрипло прошептала.

– Показывай прокладку, – потребовала она.

И я показала. А потом вышла из кабинета в слезах. Закрылась в туалете и не могла привести себя в чувство. Раньше казалось, что унизительнее постоянных взвешиваний ничего не будет, но я ошиблась. Это отвратительно.

Ненавижу балет.

Мам, зачем ты отправила меня в этот ад?

1 марта

Ничего прекрасного в балете нет. Я поняла это сегодня, когда неправильно повторила комбинацию на уроке. Знаю, что ошиблась, но раньше подобной реакции от педагога не было.

Она подошла ко мне, схватила за пучок на голове и зарядила пощечину. Я вздрогнула от боли, а в аудитории воцарилась тишина. Мертвая. Все ждали продолжения. А кое-кто в душе радовался, что досталось не ему. У нас тут нет приятельских отношений, по крайней мере, у меня с этим не срастается. Я – белая ворона. Одинокая, вечно попадающая под раздачу.

– Где ты витаешь? – закричала педагог. – Балет – не игрушки. Это работа! Ты должна пахать как лошадь, пока не сдохнешь. Поняла?

Единственное, что я поняла после ее слов – не хочу здесь находиться. Хочу бросить балет, прекратить эти бесконечные оскорбления и издевательства. И именно об этом я попросила маму вечером.

– С ума сошла? – раздраженно вскинулась она и даже отложила свои документы. Ее взволнованный голос заполнил кабинет, пропитал стены.

– Я не чувствую себя там… счастливой, – пробормотала я себе под нос.

– А кто сказал, что счастье важно? Ты должна чувствовать себя первой, лучшей, чтобы все вокруг мечтали быть похожими на тебя. А счастье – удел домохозяек.