Я думала – это временное
Моё помутненье рассудка,
Прихоть, как у беременной
Сдвиг гормональный, шутка.
 
 
Глупости от безделия,
Насморк, простая простуда,
Лёгкий мандраж похмельный,
Завышенная амплитуда
Мышечного сокращения,
От быстрого бега одышка,
Крен от нехватки общения,
Случайная фотовспышка.
 
 
Смена погоды, давление
Или магнитные бури.
Но, к моему сожалению,
Это плоды моей дури.
 
 
Выросли. Вызрели. Что теперь
Мне с этой пакостью делать?
Мая последняя оттепель
На голове моей белой.
 

 
скоропостижно кончилась любовь,
без судорог, без обмороков, вздохов,
ни хорошо мне без неё, ни плохо,
зерно от плевел, шишки ото лбов
перебрала да отряхнула руки,
спалила на задворках, как грешок,
браслет переменив на ремешок
дешёвый, не от жадности, от скуки.
 
 
когда хочу узнать который час,
цепляет глаз поношенное время,
а ремешок безвремньем проверен,
и нет у время времени для нас.
 
 
ну, что часы? обычный циферблат,
однообразно суетятся стрелки
одним концом, другой, как у сиделки,
приклеен намертво крупообразный  зад.
 
 
под колпаком сотрутся письмена,
арабские и римские цифиры,
и шестерёнки, упокоясь с миром,
оставят без вращенья времена.
 
 
и вот тогда мы выучимся жить
не как учили и не по инстинктам,
и не кусочничать любовь по половинкам,
«я» – целое, прошу его любить
и жаловать, не жалуясь на то,
что, мол, не так свистит, не так летает,
летают одинаково лишь в стае,
и не летает вовсе кое кто.
 

 
опять все вру, и ложь моя, как выкуп
за мелкий вдох, похожий на упрек,
заходится закат нервозным всхлипом,
рассветный упреждая экивок,
 
 
мечтать бы под луной, вздыхать истомно,
глаза закрыть и представлять тебя,
а я опять осиною бездомной
краснею на плече у сентября,
придуманного мной, зачем все это (?),
не вылечит наркотик метастаз,
не уберечь листов от ветра, веток
не спрятать обреченных на показ,
 
 
по языку невыметенных улиц
погонит твой нечаянный порыв
меня как лист… а ты, собой любуясь,
на ширпотреб сменяешь индпошив.
 

 
я выдула тебя из раскаленного стекла
над газовой горелкой времени чужого,
и в переливах радужек не радуга текла,
но огрубевшая от выродков основа.
 
 
Дыхание мое теперь живет в тебе,
ты хрупок и прозрачен беспробудно,
ты клетка для меня, ночь в оголенном дне,
ребенок под завалами рассудка,
 
 
застывший и смешной в замесах серых дней,
испуганный вчерашний недогений,
забыв о пустоте построил мавзолей,
в зеркальном отражении светотени.
 

 
Я сама себе доктор, медсестра и убийца,
Хороню по карманам снега,
без башки и шарфа не боюсь простудиться,
психбольная тобой навсегда,
 
 
Ни постельный режим безлюбовного ложа,
Ни отрава смешного питья,
Ни горячее солнце – ничто не поможет -
Мальчик вылеплен был для битья.
 
 
Напишу бюллетень, прочерк в строчке "диагноз",
Закорючки в названии лекарств,
И зараза моя, эта многообразность,
мне покоя и в смерти не даст.
 
 
Я люблю до животного вопля от страха
Никогда не увидеть тебя,
И до судорог в области мертвого паха
Ненавижу за это себя.
 
 
Будет день и рвану, стиснув зубы до скрипа,
Как привязанный к ручке дверной
Зуб молочный … от боли взлечу и затихну
Где-то там, между мной и тобой.
 

 
не ходи по моим следам,
не заглядывайся на  окна.
синеокое небо сдам
за одно лишь твое,«I woke you»
 
 
чтоб увидеть твои глаза,
а потом навсегда ослепнуть,
на один только миг назад,
а потом и по ветру пеплом.
 
 
только краешком взгляда  чтоб
да по самой по острой кромке,
и до самых костей озноб
и без имени в похоронке.
 

 
о чём страдать , коль в сердце нет любви,
состарилась, бессмертье опровергнув,
ты, проколов неаккуратно вену,
и доказав убийственность воды,
предпочитаешь пункты наблюдения,
с завидным безразличьем ко всему,
обычный грешник до грехопадения,
у собственной никчёмности в плену.
казалось бы, ну что такого в этом,
ещё один надломленный поэт,
себя нечаянно возомнил поэтом,
не понимая, что поэтов нет.
 
 
а плещутся  приливы и отливы,
закаты тухнут рыбой с головы
и, сплюнув косточки черёмушные мимо
руки протянутой  помойной похвалы,
глядишься в небо сквозь немытость окон,
но  оставляешь взгляды не на том,
что  высоко над проводами с током,
а вновь пятно считаешь за пятном.
 
 
ни мне жалеть, ни мне надменно плакать,
ни мне  теперь  вопросами сорить,
я с детства ненавидела плакаты,
и не могла ни слова повторить
придуманных и, может быть, красивых
движений в безвоздушности времён,
я горечь вижу в сладких апельсинах,
из мертвечины не  люблю бульон.
 

 
мне сегодня хочется бузить,
бить посуду, целовать собаку,
весь перелопатить реквизит,
в сундуки запрятанный со страху,
 
 
обойти периметр годов,
в каждый угол вставить наказание,
формами неправильными слов
обозначить в нелюбви признание.
 
 
наломать букет  из молодых
веток и беспочвенно  беспочечных,
повтыкать в обломки без воды,
чтобы не испортились  листочками.
 
 
разобрать на камушки камин,
всю золу  – в глаза,  как пыль обычную,
высыпать безветрию  руин,
выдохнуть  неискренне и сбивчиво,
 
 
так , о самой пошлой ерунде,
ради звука, а не содержания,
ррраз! – и  в задымлённом сентябре …
и зима …  «ранимая и ранняя».
 

 
Пока дышать умеют те, кто дорог,
И совпадают отраженья их,
я буду верить в честность разговоров,
на тет-а-тет выдергивая стих
неправильный, с ободранной спиною,
с побитыми  костяшками руки,
 
 
с полуденным, невыносимым зноем
в сачке у детства спят громовики,
размазаны пыльцою  махаоны
на пожелтевших  сказках и мечтах,
и буквы тихо между перепонок
о чем-то  мной непонятом шуршат,
 
 
подмигивает выбитое солнце
в фонарике безглазом и …  молчи,
лежит на дне  в засыпанном колодце
с мизинчика колечко  девочки.
 

 
скажи мне, когда я умру,
если сама не замечу
и приравняю  к утру
дурно  воспитанный вечер.
скажи мне, когда  отпущу
птицу из клетки за грудью,
тушкой бульонной к борщу,
стану как все эти люди,
 
 
ты не молчи, говори
шепотом, молча, руками,
памятью, полушагами,
мы заключаем пари.
видишь,  смеется над нами,
слышишь, какими глазами
смотрят на нас фонари,
 
 
знаешь, ведь я о любви…
 

 
и кто бы мог подумать, что теперь,
теперь, когда расставлены все точки,
из почек также вырастут листочки,
и также в май перетечет апрель,
 
 
не рухнет мир, и свет не зашипит,
макнув себя в  простуженные лужи,
и воздух нужен, когда ты не нужен,
и ничего не полетит с орбит.
 
 
и в магазинах та же колбаса,
по-прежнему  затюканы кассиры,
и я все та же дура и транжира,
и на своих ошибках дурака
не научили, что с него возьмешь,
раззявит  всю себя нарастопырку,
сдерет и спустит  шкуры под копирку
поверхности расписывая кож.
 
 
рванет по бездорожью до весны,
своей весны, а не сезонной драмы,
где господа, ну, и, конечно, дамы,
на слизистой зашорканой десны,
химических карандашей   следы
вылизывают тщетно друг у друга,
а глубоко запрятанная вьюга
балдеет от подобной ерунды.
 

 
твои глаза  из соли и стекла,
ни шторма в них, ни ласкового бриза,
искусственного моря берег – призма,
непеременчива погода, некапризна,
вода не зеленела, не цвела.
 
 
плевком залипли чайки на стекле,
ожогом сигаретным  тлеет солнце,
всё пеплом вместо гальки обойдётся,
и зацветёт, по случаю негоций,
бумажная весна на помеле.
 
 
богиня мётел, демон кочерёг,
раскалывая дождевой стеклярус,
жевательного червяка – на парус,
и вместо вёсел  – отражений пару,
и ветру костью в горле поперёк.
 

 
открываю себя, как консервную банку,
режу руки,  ломаю метал,
ем томатную кильку  со сладкой баранкой,
из рогатки  палю по мечтам,
 
 
во дворе есть ручей, чёрных досок до чёрта,
в оцинковке ведра – искривление зеркал -
улыбается мимо обречённых с почетом
по нечётным и чётным оскал,
 
 
обыгралось до дыр, до сквозных  перегонов,
скрежет стёрся прозрачностью дней,
и газетный киоск на распутье перронов
не меняет бумажных коней,
 
 
отсобачились дни, одиноко похмелье,
под засохшим куском недоступен  стакан,
говорила мне мама : "не пей это зелье,
не пускай посторонних без вопроса "кто там".
 
 
а сама-то, сама, как алкашка, запоем,
от рожденья  пила и пила,
за вино дорогое принимая помои
под названием "жизнь прожила",
 
 
не смотрела в глазок, до звонка выбивала
в стенах вмятины ручкой дверной,
говорила, что ждать – это пошло и мало,
если рак на горе, кто тогда за горой.
 
 
ничему ты меня так и не научила,
я, как дура, учусь на ошибках своих,
если рак на горе – я беру с собой пиво
и креветок беру… на двоих.
 

 
ты себя нашел не на помойке,
я себя ищу полсотни лет,
ты на вкус то приторный, то горький,
а на звук – расстроенный кларнет,
 
 
у тебя глаза хамелеоны,
у меня – с корицей изумруд,
ты на берегу воды соленой,
тиной мой затягивает пруд.
 
 
ты себя (шутя) считаешь богом,
для меня в психушке есть кровать,
для тебя – фальшивая  подмога,
мне на все давным-давно плевать,
 
 
я живу , точнее, существую,
где-то между было и прошло,
в голову вместив свою больную
божество твое как барахло.
 

 
и небо на куски, и сушу на квадраты,
и форму придаем бесформенной воде,
и в прошлое ушли шуты и конокрады,
и за календарем лишь дырка на стене,
 
 
ортодоксальный мир без парадоксов скушен,
от шишек шишек шиш – не топает медведь,
а звезды – не сапфир, ушибы –  не укусы,
и краешками крыш касается нас смерть,
 
 
уйти бы в никуда раздетой и разутой,
с пустою головой, туманом и росой,
мы строим города, на душах наших путы,
и улицы толпой, и жизнь – не долгострой,
 
 
а я "тебя люблю" царапаю  на  каплях,
пугающих окно безличием своим,
опять пересолю все завтраки в спектаклях,
а с ними заодно и мир, и пир, и рим
 

 
И Лира прочитал
не в переводе, точно,
и не предпочитал
шум трубам водосточным,
 
 
и рыбу под мостом
под колокольчик  ночью,
и разность цвета в том,
что  разным быть не хочет,
 
 
"оттаяли  когда -
в бездомный , прошлогодний,
до омута окна,
потерянный до боли"
 
 
на  пепелище птиц,
и многоточий волны,
и в отраженьях лиц
собой стирая черный,
 
 
ну, как, скажи, потом
стал смазкой для уключин,
прирученным котом,
обычным,
сытым,
скучным.