Цитаты из книг автора «Наталья Нестерова»

Клара, поселилась в одной комнате с Аннушкой. Однажды увидела, что Аннушка молится на бумажную иконку. –

– Иди отсюда! С сегодняшнего дня объявлена мобилизация лиц рождения тысяча девятьсот пятого тире девятьсот восемнадцатого. Понадобишься – пришлют повестку. – Но я хочу воевать! За Родину! – Митяй осекся, уж слишком пафосно и одновременно по-мальчишески прозвучали его слова. – Армии нужны опытные бойцы, имеющие военную подготовку. А ты кто? – У меня значок «Ворошиловский стрелок»! – У каждого второго такой значок. – И, повернув голову в сторону двери, офицер закричал: – Анисимов! Пропускать только по паспортам! Одолела пацанва. Добровольцев отсекать, понял? Митяй возвращался в депо пешком. Война, а город почти не изменился, будто и не слышал о ней. Та же жара, духота, те же девушки в легких платьях, мужики в льняных брюках, сетчатых «бобочках» с короткими рукавами, на ногах парусиновые штиблеты, и выражения лиц обычные, мирные, не озабоченные. Да и чего паниковать, когда ясно, что война продлится месяц или два, вот только он на фронт не попадет. На Константиновском проспекте Митяй притормозил и вместе с несколькими прохожими слушал, как милиционер объясняется с водителем: – Ваш номер я записал, вам вручена повестка для следования на сборный пункт. – Да ты знаешь, чье это авто? – разорялся водитель. – Артиста Черкасова! – Весь автотранспорт, легковой, грузовой, личный и производственный, – монотонно тупо, явно не в первый и не в десятый раз говорил милиционер, у которого из-под фуражки по вискам катил пот, – мобилизуется по постановлению… «Машина Черкасова!» – переглядывались и толкали друг друга в бока зрители. Киноактеры: Орлова, Тарасова, Марецкая, Утесов, Ильинский… были подобны богам, прекрасным и недосягаемым, увидеть даже пустой автомобиль Черкасова – событие. Милиционер, оборвав перепалку, шагнул на проезжую часть и, взмахнув жезлом, велел остановиться грузовику. Митяй двинулся дальше, обратил внимание, что у продуктовых магазинов очереди длиннее обычного, хвосты на улице змеятся, и толпы людей у сберкасс – снимают накопления. Ему очень хотелось побывать на войне, успеть. Он пошел записываться в добровольцы тайком от матери и от жены. Подобная скрытность

лошадью и одной коровой. Степан мог бы привести десятки примеров безхозяйственности и плохой организации труда – насмотрелся, пока был председателем сельсовета. Он много думал-передумал, посоветоваться-то не с кем было и прочитать негде. Начал с того, что выхлопотал под коммуну «Светлый путь» участки отличной пахотной земли и пастбищ, заручился ссудами на строительство. Усадьба «Светлого пути» располагалась в деревне Масловка, в пятидесяти верстах от родного Погорелова, на подворье раскулаченного тысячника Маслова. Степан к экспроприации богатств Маслова никакого отношения не имел, но как только прослышал, сразу в голове звякнуло: «Самое то!» Выставил круглосуточную охрану вокруг усадьбы, чтобы тысячника Маслова прихлебатели не пожгли, и помчался в Омск оформлять документы на владение для коммуны. В начале их было двадцать семей. Отобрал-то Степан тридцать – по разным деревням и селам нашел крепких надежных семейных мужиков, но десятерых с ходу сагитировать не удалось. Но они потом тоже вступили в коммуну. С каждым Степан говорил лично и не по разу. Затем собрал мужиков в Масловке, показал угодья, имеющиеся постройки, поделился своими планами по их переделке или расширению. Более всего Степана мучил вопрос, как избежать несправедливости уравниловки. Ведь вступали в коммуны с неравным добром – у одного шесть голов тяглового скота, пяток овец; у другого три коровы и десяток отличных рабочих лошадей, а его жена птицы развела – на пруду бело. Один трудится истово, другой ленится, не хочет «на всех» горбатиться. Эта проблема разрешилась, когда случилась большая удача. Удачу звали Андрей Константинович Фролов. Степан заприметил его, счетовода в заготконторе, давно. Есть люди, которые с первого взгляда внушают уважение к себе, хоть и нет у них представительной внешности. Сорокалетний Андрей Константинович, щуплый, востроносый, со впалыми щеками, узкими нервными губами, всегда был одет в костюм-тройку с белоснежной рубашкой и галстуком, на носу сидели круглые очки в металлической оправе, за ними прятались добрые и одновременно настороженные глаза. Как-то заехав по делу в заготконтору, Степан стал свидетелем бурной перепалки председателя заготконторы, известного прохиндея, с Андреем Константиновичем. Счетовод, бледный, точно заиндевевший, сидел за столом, усеянным бумагами. Председатель, красномордый от гнева, размахивал руками. Начала ссоры Степан не захватил, конец услышал. – Милостивый государь! – цедил Андрей Константинович. – С цифрами не поспоришь. – Государи кончились в семнадцатом году! – разорялся председатель. – Теперь товарищи! – Товарищем вы мне вряд ли станете. И липовых отчетов я подписывать не буду! Покорный слуга! Разъяренный председатель выскочил из кабинета. Андрей

ое: – Король взял горсть золотых монет и

с легкой и благодарной улыбкой, которой Парася не видела, но, услышав изменение в голосе мужа, притихла. – Тут еще про личное. Смотри, читай. Парася повернула голову, одной рукой вытерла слезы, другой по-прежнему цепко держалась за шею мужа, точно боялась его отпустить. Как ребенка, который поранился и заплакал, а от ласки матери успокоился и теперь раньше времени хочет снова умчаться. – «И еще, Степан, надеюсь, ты простишь мою слабость, и незнамо…» – «Мою слабость, и не знаю сам…» – поправил Степан жену. – «Собственно, почему об этом пишу? У меня была любимая сестра Цыля, по мужу ее фамилия Гольдман. Моя семья меня прокляла, даже мама, только Цыля тайком отправляла мне в ссылку деньги и вещи. По слухам, во время петлюровских погромов в Киеве их всех убили – и моих родных, и Гольдманов. Осталась только девочка Ревека, дочь Цыли, приблизительно двадцатого года рождения. Я ее не нашел, хотя в Киев ездил, искал. Просто знай – от Соломона Ригина, партийный псевдоним Учитель, осталась капля крови – младенец Ревека. Прощай, Степан! Живи честно и достойно! Учитель». Прасковья убрала руку с шеи Степана, обеими руками взяла письмо: – Двадцатого года рождения, ей уж пять лет. Какой же это младенец? Степушка? – заглянула в глаза мужу с настороженностью, со страхом и пугливой готовностью принять любое его решение. Степан приблизил свое лицо к встревоженному лицу жены, клюнул раз-второй своим орлиным носом в ее щеки. Он всегда так делал, когда хотел сказать, что суетится она понапрасну. – Дык где ж ее найдешь? – бормотала Прасковья. – Он же не просит тебя немедля Ребеку… – Ревеку. – Детям имена дают, точно внутри Библии живут. Степушка, ты не уедешь? Ты не бросисся? – Ур-р-р, – рокотал Степан, расстегивая блузку на груди жены. Она ему помогала, стягивала с себя юбку, пояс его портов расстегивала и все сыпала вопросами, на которые в ответ он только насмешливо-зверино урчал. Анфису угрозы Данилки Сороки нисколько не испугали, и о нем самом она забыла, едва переступив порог родного дома. Барышник расплатился сполна, товары отвозились в Омск быстрее, чем она предполагала, потому что зимник установился рано. Полностью утаить от домашних массовое утекание добра было невозможно, да Анфиса и не стремилась. Ей удалось главное – оставить в неведении Степана. Ввиду его частого отсутствия и неучастия в хозяйственных делах это было несложно. Прасковью она предупредила: – Не мели языком, не трепись с мужем. Все это за-ради твоих сыновей и других ваших деток, если их Бог пошлет, а также Нюраниному потомству. – И Марфиному, – подсказала сноха. Анфиса Ивановна помолчала, как будто Парася глупость сморозила, и продолжила: – Проболтаешься Степану, он все на революцию и пролетариат с Карлой

вдвоем с Никитой три месяца жили в сумасшедшем напряжении бесконечных занятий. Временами на сына нападала тоска. Я говорила: «Терпи, Никиток, это переломный момент твоей судьбы. Переломных много не бывает. Что у тебя по истории сегодня? Опричнина Ивана Грозного? Назови даты. А по английскому? Готов пересказ текста? Сейчас перекусишь, а потом напишем тезисы сочинения про образ Родины в стихотворениях Лермонтова».

рукой, подавать будешь. Аким и Федот старались не смотреть на Марфу, когда переставляли

класса включительно), который я сама просвистела, мои дети благополучно преодолели не потому, что обладали врожденной дисциплиной, а исключительно из желания не связываться с мамой. Я прочитала в умной книжке: «С шести до двенадцати лет главным видом деятельности ребенка становится учеба. Ребенок овладевает новыми знаниями и навыками. Учеба в школе осознается как серьезная подготовка к взрослой жизни. В благоприятном случае у ребенка формируется целенаправленное, позитивное отношение к труду и успеху, а также самодисциплина и умение взаимодействовать со сверстниками по определенным правилам». Вот я и хотела, чтобы у моих детей сформировалось все, как положено по науке. Каким образом у меня самой то же самое сформировалось при вопиющем лентяйстве, ответить затрудняюсь. Когда у Никиты запестрели «тройки» по алгебре, я сделала круглые глаза: мой сын отстает по математике? По дисциплине, которая определяет интеллект человека? Никогда! Каждый вечер по нескольку часов я занималась с сыном. Когда домашние дела совсем уж не отпускали, требовали моего участия, на вахту заступали бабушка Саша, дедушка, муж. Я серьезно предупредила Никиту, что, если дело не пойдет на лад, буду каждый день ходить в школу и спрашивать учителя, как ты сегодня отвечал. Никита перепугался. Каждый день к доске? Мама постоянно в школе? Засмеют. И через некоторое время формулы сокращенного умножения стали отскакивать у него от зубов. Митя учился на «отлично» по той же причине – чтобы с мамой не связываться. Пофигист по

явление природы, как растущий человек. Надо не торопиться, не взрываться, не поддаваться порывам (обвинять или оправдывать), заткнуть себе рот, чтобы не неслось с языка то, что срывается непроизвольно. К этому трудно прийти, у меня получилось не сразу, а когда сыновья уже могли в полную силу почувствовать крайнюю горечь родительской несправедливости.

мораль: нельзя причинять людям боль, грабить, отбирать честно нажитое. По сути, это дикие нецивилизованные люди. Потому что культура и цивилизация – это не когда многое позволено, а когда многое недопустимо.