Глава 2. Когда бывает интересно

Тимоти Равияр умудрился схватить в один из дней шесть «чрезвычайно плохо», причём сразу два по арифметике. Бесшабашного Равияра засадили их исправлять, лишив увольнения, но он очень легко отнёсся к наказанию и продолжил веселиться и развлекаться. А почему бы и нет?

Вся штука заключалась в том, что отец Тимоти Равияра губернаторствовал в Солоне, а у губернатора любимым сыном и баловнем был Тим. Когда воспитанникам первого отделения — мышатам — открыли увольнения, юного Равияра у корпуса всегда ожидал богатый экипаж. Первое отделение завистливо вздыхало, Тимоти Равияр отправлялся в собственный дом, к матери и отцу, а они все, немного побродив по городу, возвращались в корпус. А тут вдруг такая досада! Тим даже собственным ушам не поверил и переспросил у капитана Тилло о возможной ошибке. Но капитан был очень зол на Равияра и пригрозил ему розгами, если тот за ум не возьмётся. А Тим, наскучавшийся без шумных сотоварищей, с аппетитом грыз яблоко и радовался возвращению соседа по казарме.

Они сошлись совсем близко. Их койки стояли рядом, и приятели частенько шептались уже после отбоя. Тим свешивал вечно взъерошенную голову вниз, почти к самому полу, так же поступал и Дан, а шёпот, отражаясь от могучих плах пола, был отчётливо слышен собеседнику. Если бы неунывающий Равияр не сдружился с ним, то жизнь маленького Дагона в первые мучительные месяцы была бы совсем нерадостной. Тим умел не придавать большого значения печалям и неудачам, он всегда чувствовал за спиной любящую семью. Учиться Тиму не нравилось, гораздо веселее было дурачиться и куролесить, придумывать розыгрыши, шутки и проказы. Его не угнетала дисциплина и плохие отметки. При получении очередного «чрезвычайно плохо» Тим задорно шмыгал носом, отчего веснушки на переносице сбегались в коротенькую цепочку, притворно вздыхал и отправлялся озорничать дальше.

Весёлый нрав Равияра оказался по душе не только Дану, но и Артуру Лендэ. Тому самому, который первое время виделся невыносимым зазнайкой. На самом деле, за такой маской Артур прятал крайнюю степень стеснительности. Он очень боялся выглядеть в глазах приготовишек и старших кадет глупым и неумелым, предпочитая разговаривать немного и отмалчиваться, скрывая свои тревоги, трудности и переживания. Его, как и остальных, пугала жёсткая дисциплина, система наказаний и высокие требования преподавателей к ответам и задачам. Самым большим его страхом было публичное порицание, наказание или выставление на всеобщее обозрение и посмеяние. Поэтому, когда подобное вдруг случилось с Дагоном, вся его натура содрогнулась от ужаса и переживаний за невезучего товарища. Неожиданно в нём проступило уважение и интерес к самому маленькому в их отделении кадету, который смог воспротивиться допущенному по отношению к себе унижению и вышел победителем из стычки с рослым гардемарином. За такой поступок, разумеется, уважать следовало. А уж когда маленький Дагон победил грозу всей «мышиной норы» Гордона Радагаста, пугавшего малышей своей силищей, то Артур не смог скрыть симпатий, а после наполнился уважением, наблюдая, как Дан стоически перенёс жестокое наказание.

Артур Лендэ осторожно сблизился с воспитанником Дагоном, иногда заговаривал с ним между занятиями, что-то спрашивал или подсказывал. Дагон не шарахался, как другие мальчики, не пытался услужить или польстить высокородному Лендэ. В самом деле, с чего бы вдруг должна возникнуть лесть у человека, носящего королевскую фамилию, так думал Артур. Одновременно Дагон не придавал никакого значения своей фамилии, не кичился этим и не хвастал, оставался прост в общении. Он быстро и лаконично отвечал по делу, без кривляний и прочих витиеватостей. А на деликатные вопросы Артура о родстве с королевской фамилией только отмахнулся недовольно.

— Скажи, Дагон, — поинтересовался однажды вечером Артур Лендэ, озвучивая интересы почти всего отделения, — а ты в каком родстве с королём?

— Ни в каком, — пробурчал Дан, он как раз сам с собою доигрывал партию в шахматы, а вопросы Артура его отвлекли. — Фамилия досталась мне случайно.

Толкавшиеся вокруг мальчишки услышали короткий диалог и тоже облегчённо вздохнули. Значит, Дагон — никакой не королевич, а просто однофамилец, что было прекрасно.

Тимоти Равияр великодушно распространил своё жизнелюбие и на замкнутого Артура. Так образовался их небольшой дружеский союз, в котором все друг друга уравновешивали. А ещё Тима и Артура объединила их нелюбовь к математике, она одинаково трудно давалась обоим, а маленький Дагон, наоборот, расправлялся с примерами легко и играючи, даже не выполняя никаких действий на листке бумаги, поражаясь неудачным попыткам остальных избежать «чрезвычайно плохо» у старого профессора Магнуса Зица.

Дан не понимал, как можно хватать столько «черезвычаек». Занятия в классах особого труда не представляли. Ему казалось, что всем так же просто, легко и интересно, как ему. Но он ошибался. Единственное, о чём Дан сожалел, что из-за маленького роста должен сидеть на самой первой и низкой парте, оказываясь прямо перед кафедрой преподавателя. Сиди он подальше, он бы вообще превесело проводил время, даже арифметика — камень преткновения большинства приготовишек, никаких сложностей для него не представляла.

Её преподавал въедливый, вредный и педантичный пожилой немец Магнус Зиц. Он никак не ставил кадету Дагону «превосходно», его бесконечно раздражали небрежно написанные цифры и знаки, пропущенные действия на бумаге, несмотря на правильно обозначенные ответы в конце заданий. Профессор Зиц полагал, что воспитанник Дагон где-то хитрит и пользуется подсказками других, более вдумчивых учеников, таких, например, как основательный, рассудительный Стентон, чётко придерживающийся всех математических правил и требований профессора. Дагон правил придерживался, но должного прилежания не демонстрировал. Дан торопился и едва видел пример, как цифры и числа начинали прыгать перед глазами, играя в догонялки. Он успевал проследить за их прыжками и успокаивался, когда в самом конце математической чехарды чётко выплывало одно единственно верное число. Он быстренько записывал ответ и переходил к следующему заданию. А выполнять действия на бумаге, как того требовал профессор, ему было скучно.

— У вас, кадет, — морщился Зиц, — небрежное отношение к математическим наукам, оно вас до добра не доведёт. Вот посмотрите, как вы пишете цифру три! Вы бросаете её писать на половине знака, а нижнюю часть цифры следует тщательнее закручивать. Да-с, закручивать. А каким образом у вас вышел именно такой ответ? Как я могу знать, что вы не списали его из работ других воспитанников?

А у кого Дан мог списать ответ? Разве что у Флика Нортона, оказавшегося рядом с ним и в строю, и за столом в учебном классе, но Флик был всё же немного выше. А математика у него никак не получалась, он рад бы и сам списать у Дагона, но ведь тот вместо кропотливой писанины обозначал лишь правильные ответы. И чёрт его знает, как он их определял? Флик Нортон старательно пыхтел над действиями, скобками и знакам, склонив кудрявую голову и шмыгая курносым носом, а Дагон за десять минут расставлял ответы в конце бесконечных примеров. Он поглядывал иногда в записи Нортона и шёпотом подсказывал правильный ответ. Так общими усилиями Флик добирался к концу классов до отметки «оставляет желать лучшего» и благодарно смотрел на своего соседа по столу. Такую же отметку профессор определял и Дагону, поскольку не видел последовательных действий на бумаге. Дан не мог написать уважаемому профессору, что числа в примерах играли в чехарду и ему интересно было с ними позабавиться. Правила увлекательной игры определяли математика и занудный профессор, их озвучивающий.

Профессор Зиц в своём стремлении вывести хитрого приготовишку на чистую воду изводил Дана бесконечными придирками и дополнял для него задания наискучнейшим чёртовым прописыванием. Дану приходилось, вздыхая, «закручивать» ненавистные знаки на трёх страницах кряду.

Однажды Зиц услышал, как сидящий на первой парте мышонок Дагон подсказывал правильные ответы Артуру Лендэ, стоявшему в растерянности у доски и не понимавшему, что требует от него въедливый Зиц. Профессор усмехнулся каким-то своим мыслям, но замечания делать не стал, а после занятий дошёл до капитана Тилло. За невинную подсказку в классах по арифметике Дагон получил два часа плаца в личное время и промучился там под строгим взглядом караульного надзирателя. А тот уж проследил, чтоб наказанные стояли смирно и держали вытянутую ногу на весу под определённым углом. Сменить её можно было только по команде всё того же караульного.

— Будете, юноша, держать мнение при себе так же чётко, как сейчас держите ногу, — ехидно заметил математик, нарочно проходя мимо и любуясь результатом своего воздействия на упрямого мальчишку, не желавшего придерживаться профессорских правил на занятиях.

Все в первом отделении понимали, Зиц просто не знает, к чему придраться. Считал Дагон быстро и все действия производил в уме, выдавая правильные ответы, а писать не любил. Для остального отделения арифметика представлялась семью кругами ада. И не только для мышат. Однажды в казарменных помещениях первого отделения появился… Гордон Радагаст. О произошедшей между ними драке ни Дан, ни Гордон больше не вспоминали, поскольку во время штрафных нарядов неплохо поладили. Если встречались, то спокойно друг друга приветствовали, вызывая недоумение в первом и тем более втором отделении. Гордон даже на свой манер позаботился, чтобы бесконечные издёвки со стороны второго отделения по отношению к Дагону прекратились. Он оказался вполне миролюбивым увальнем, легко поддававшимся чьему-нибудь влиянию, а Дагона неожиданно зауважал после штрафных работ и даже извинился за драку.

— Помоги, Дагон, — шумно вздохнул Радагаст, печально оттопырил толстую нижнюю губу и стеснительно заморгал. — Болтал твой рыжий дружок, что ты силён в арифметике. У меня никак она, проклятая, не получается. Я из-за неё опять розог схлопотал, а Зиц вообще грозился не допустить до зимних экзаменов, тогда уж меня папенька непременно прибьёт.

И расстроенный Гордон грустно потёр зад здоровенной ладонью с толстыми пальцами. Он был таким нелепым в своей грусти и печали, что Дан не смог ему отказать. Что ж делать, он провозился с туповатым Радагастом два часа личного времени, но вечерние классы вдвоём они решили. Мальчишки из первого приготовительного отделения сильно не одобряли поведение Дагона и ревниво хмурились. Обычно Дагон в вечерние классы помогал им с распроклятой арифметикой. А тут — крысёнок! Недовольны были и Равияр, и Нортон, и Лендэ. Тим сердито надул губы, прищурил глаз и раздражённо дёргал щекой, пока Гордон и Дан возились с примерами. Зато на другой день в столовой-кухне после утренних классов к Дану подошёл сияющий Радагаст.

— Проси чего хочешь, Дагон, — обрадованно воскликнул он и заключил в объятья маленького мышонка. — Наконец-то я закрыл долги первым «сравнительно неплохо».

Дан завозился, выбираясь из кольца сильных рук Радагаста, ненадолго задумался и выдал такое, что Тим подавился ягодным отваром, покраснел от натуги и раскашлялся до слёз.

— Принеси на выходные свой задачник, — попросил Дан, — у вас задачки интереснее, а в наших такая скука… Всё равно капитан Тилло оставит меня без увольнения, как только узнает, что я вчера мячом разбил окно в гимнастическом зале.

И он увидел вытаращенные глаза приятелей, которые его не поняли. Какой интерес может быть в арифметике? А им двигал интерес, правила игры с цифрами и числами усложнились, в Дане проснулся азарт. Он за пару выходных прорешал весь учебник второго приготовительного отделения, лихо разобрался с дробями и возвратил учебник Радагасту, а исписанную тетрадку убрал на полку в своём шкафчике. И когда Радагаст появлялся с просьбой о помощи, эту тетрадь извлекали из шкафа с величайшими предосторожностями и внимательно рассматривали всем вторым отделением. Больше уже никому не приходило в голову дразнить маленького приготовишку, в его лице мышата и крысята обрели незаменимого помощника и верного товарища. Один профессор Зиц удивлялся успехам второго отделения по математике, но ничего понять не мог. А Дан сидел с равнодушным видом, продолжая «закручивать» нужные завитушки у нужных цифр. Скука, жаль, что никого из знакомых у него не было среди старших кадет, а то он бы и в их книжечки по математике глянул, интересно же.

Вот на классах по истории действительно интересно. На зависть всем, мышатам поставили читать историю Франциска Флорена. Был он молод и элегантен, учился в Сорбонне и из вопросов истории знал, казалось, всё. Дан сидел на лекциях у Флорена, широко распахнув глаза и открыв рот, и вслушивался в мягкий негромкий баритон этого образованнейшего человека. А уж каким элегантным модником по сравнению с обычно одетыми в военные мундиры преподавателями он казался. Флорен носил светлые, немного приталенные модные сюртуки и нарядные жаккардовые жилеты, а ещё шейные платки. Среди серых, чёрных и синих тужурок, чётких команд и армейской дисциплины Флорен с деликатными просьбами, мягкими порицаниями и вежливостью выглядел почти волшебником.

После первого же занятия Дан, отринув присущую мышатам осторожность, помчался в большую библиотеку — главную гордость и сокровищницу военного корпуса Солона. Немало удивив своим появлением старого библиотекаря Тирпика, выпросил у него книжку по истории Древнего Египта и так ею увлёкся, что читал даже в перерывах между классами. А когда «проглотил» первую книгу, сразу же явился за следующей.

Хорошо, что были книги! Дан вернулся к ним, как к спасению от однообразной запретительной рутины. После прочтённого можно было помечтать, поразмышлять, пофантазировать, подумать. Он и местечко себе нашёл для уединённого чтения в личное время, шум и крики однокашников в читальной комнате всегда отвлекали. Дан брал книжку и спускался к серым грубым валунам, разбросанным на кромке берега и воды. Здесь редко кто бывал, неуютно, особенно зимой, зато никто не отвлекал от пребывания в мире грёз и фантазий.