Дорога, петлявшая между вековых сосен, становилась все уже и ухабистее, пока, наконец, не превратилась в две колеи, теряющиеся в лесной чаще. Машина двигалась медленно, словно нехотя, и каждый новый поворот приближал Джона к жизни, которую он оставил больше года назад.
В зеркале заднего вида он видел лица сестер. Хлоя, старшая на год, сидела с каменным выражением лица, сжав губы в тонкую линию. Эмили, самая младшая, наоборот, едва сдерживала улыбку, выглядывая в окно на мелькавшие стволы деревьев.
Это была его семья. Или, по крайней мере, то, что от нее осталось.
Моника, сидевшая на переднем сиденье, резко выпрямилась.
— Джон! Ты пропустил поворот!
Джон выругался сквозь зубы и, крутанув руль, съехал на грунтовку, которая тут же начала трясти машину так, что у пассажиров на заднем сиденье клацнули зубы.
— Я же говорила, что за рулем должна была быть я!
— Ты водишь слишком медленно, — буркнул Джон, но в голосе его не было злости. Только усталость от долгой дороги, от напряжения, от всего, что ждало его впереди.
Из-за спины донесся визг и глухой удар — похоже, Хлоя и Эмили столкнулись головами на очередном ухабе.
— Эмили! Слезь с меня! — рявкнула Хлоя.
— Я... я не специально! Джон водит как сумасшедший.
— Хлоя, будь добрее к Эмили, — устало сказала Моника, оборачиваясь на заднее сиденье. — Эмили, если бы ты была пристегнута, этого бы не случилось.
Затем она повернулась к Джону. В свете приборной панели ее лицо казалось высеченным из камня — красивым и безжалостным, как у статуи, которая слишком долго стояла под дождем.
— И ты... Что, если бы на встречке была машина?
— Я не видел ни одной уже минут двадцать, — пожал плечами Джон.
— Удивительное явление для шоссе.
Он вырулил на узкую грунтовую дорогу, не сбавляя скорости. Колеса чавкали по размокшей земле, ветки хлестали по бортам, оставляя на краске длинные царапины. Моника бросила на него недовольный взгляд, но промолчала.
— Кстати говоря... — начал Джон, сворачивая на едва заметную тропу, которая вела в самую чащу, туда, где не было ни огней, ни людей, ни даже признаков цивилизации. — Значит... Это тот дом, который отец не включил в реестр?
Моника молчала несколько секунд. Когда она заговорила, в ее голосе слышалось что-то тяжелое, почти забытое.
— Да. Это единственное, что они не смогли у нас отнять.
Через несколько минут езды они остановились. Джон заглушил двигатель, и тишина обрушилась на них с почти физической силой — такая густая, что казалось, ее можно было потрогать руками.
Перед ними стоял двухэтажный дом. Слово «дом» подходило ему с большой натяжкой. Облупившаяся краска, покосившееся крыльцо, окна, в которых отражался умирающий день. Одно стекло было разбито, и черная пустота смотрела на них, как глазница мертвого черепа. Крыша местами просела, а водосточные трубы давно отвалились и валялись в высокой траве, поросшей крапивой и чертополохом.
Но было в этом здании что-то еще. Что-то, что заставило Джона замереть на секунду дольше, чем нужно. Он не просто выглядел старым. Он выглядел больным. Доски крыльца прогнулись под тяжестью времени, словно живая плоть, не желающая принимать гостей.
— Э-эм... Моника, это действительно тот дом...? — слышал Джон собственный голос, в котором слишком явственно звучало разочарование.
— Ему нужен... ремонт... — Моника открыла дверцу и выбралась наружу, стараясь не смотреть на фасад.
— Немного краски здесь, немного лака там... Будет как новый.
— А не быстрее ли снести его и жить, например, в палатке? — вылез Джон следом, с хрустом разминая затекшую шею.
Моника повернулась к нему, и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то от той женщины, которую он знал раньше, — несгибаемой, острой на язык, привыкшей управлять людьми и обстоятельствами.
— Терпение и труд, — произнесла она с таким видом, будто цитировала священное писание.
— Ты уже согласился помочь нам обустроиться, так что отступать некуда. Ты с нами, умник.
— Я помогу, чем смогу, — вздохнул Джон.
— Но я планировал пропустить всего несколько недель учебы, а не лет.
— Пф-ф. Хватит драматизировать, Джон. — Она подошла ближе, и на секунду ему показалось, что сейчас она положит руку ему на плечо, как делала раньше, когда он был маленьким и мир умещался в границах их двора. Но она остановилась в шаге.
— Не относись к этому как к изнурительному труду — думай об этом как о возможности наверстать упущенное с семьей!
Сзади хлопнула дверца. Хлоя вышла из машины, вглядываясь в экран телефона с таким выражением, будто тот оскорбил всех ее предков.
— Какого хрена?! Мой телефон не работает — здесь нет Wi-Fi! — голос ее звенел от возмущения, и в этом звоне было что-то от того отчаяния, которое она тщательно прятала за злостью.
— Неужели ты хочешь уехать и пропустить все это? — мама приподняла бровь, и в этом жесте читалось столько многолетнего раздражения, что Джону стало не по себе.
— Хлоя, если хочешь, я могу помочь настроить мобильную точку доступа, — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, без намека на ту неловкость, что все еще висела между ними.
Она смотрела на него так, словно он предложил ей что-то непристойное.
— Отвали, Джон! — Ее голос звенел в вечернем воздухе, разрезая тишину леса.
— Ты будешь последним человеком, у которого я попрошу помощь.
— Хлоя! Не разговаривай так с ним! — Моника сделала шаг вперед, и в ее голосе появилась та самая сталь, от которой когда-то разбегались советники директоров.
— Когда кто-то находит время в своем плотном графике, чтобы помочь, следует проявить благодарность. В отличие от некоторых, Джон заботится об этой семье!
Джон стоял между ними, чувствуя себя неловко. Они теперь всегда так разговаривают друг с другом? Раньше между Моникой и Хлоей были споры, но не такая... звенящая ненависть, которая, казалось, вот-вот перейдет в нечто большее.
— А теперь, Хлоя, помоги нам разгрузить машину, — скомандовала Моника, и в ее голосе не было места для возражений.
Хлоя фыркнула, закатила глаза и, развернувшись, пошла к дому, даже не оглядываясь. Ее фигура быстро растворилась в темноте покосившегося крыльца, и Джон услышал, как скрипнула половица под ее ногой.
— Ну уж нет, спасибо.
— Эй... — сказал Джон, когда дверь за ней закрылась.
— Все в порядке. Я этим займусь.
Моника провела рукой по лицу, и в этом жесте он увидел женщину, а не железную леди, которой она привыкла быть. Усталую, напуганную, потерявшую больше, чем могла показать.
— Прости, я на минутку.
Она ушла следом за Хлоей, и Джон остался один у багажника. Открыл его, достал первую коробку и в этот момент заметил Эмили. Она стояла у заднего крыла машины, теребя край рукава, и делала вид, что изучает лес, но он видел, как она косится на него.
— Ты все видела и слышала, да?
— Ну... — она наконец подняла глаза, и в них плескалось что-то детское несмотря на то, что перед ним уже была взрослая девушка.
— Немного. Я тут залипла в телефон. А еще... осматривала окрестности.
Джон посмотрел на ее телефон. Экран был темным. Сигнала здесь действительно не было, и она это прекрасно знала.
Она явно знает, что здесь нет никакого сигнала. Должен ли я обличить ее во лжи и заставить чувствовать себя глупо?
Он посмотрел на ее лицо — испуганное, надеющееся, и решил не давить.
— Они часто так спорят? — спросил он, вытаскивая коробки из багажника.
— Что ты подразумеваешь под словом «часто»?
— Например, раз в день?
— О, нет, — качнула она головой, и в этом движении сквозила усталость, слишком взрослая для ее возраста.
— Они ссорятся гораздо чаще.
Джон смотрел на нее внимательнее, замечая то, что раньше ускользало: круги под глазами, слишком худые руки, напряжение в плечах, которое она пыталась скрыть.
— Ты ведь знаешь, что здесь нет связи? — спросил он мягко.
Она замерла на секунду, и на щеках проступил румянец.
— Э-э... Думаю, нет.
— Значит, ты наблюдала за нами издалека, как чудачка?
— Нет, не наблюдала! Клянусь! — Ее глаза округлились, и она выглядела такой искренне испуганной, что он едва сдержал улыбку.
— У таких, как ты, есть соответствующее определение. Люди, которые по...
— Ладно, хорошо, я не залипала в телефон! — выпалила она, сдаваясь.
— Мы можем сменить тему?
Джон кивнул, позволяя ей спасти лицо. Она подошла ближе, и теперь он видел, как дрожат ее пальцы.
— Могу я спросить тебя кое о чем? — тихо сказала она.
— Конечно.
— Как думаешь, у тебя будет время пообщаться со мной, пока ты здесь?
Джон посмотрел на нее, на этот старый дом, на уходящую в темноту тропу, и почувствовал, как внутри отпускает что-то, что было зажато долгие месяцы.
— Да, не вижу причин для отказа. Кроме помощи в ремонте дома, у меня никаких планов нет.
Ее лицо озарилось улыбкой — широкой, искренней, той самой, которую он помнил с детства.
— Да! Мы определенно повеселимся вместе! — Она спохватилась, снова пряча глаза.
— То есть... Я имела в виду... ну... Например, если у тебя будет время... и...
— Ха-ха! — рассмеялся Джон, и этот смех вышел легче, чем он ожидал.
— Эй, Эмили, тебе не нужно изображать крутость ради меня. Я уверен, что мы отлично проведем время.
Она все еще мялась, и он решил добить ее окончательно.
— Мы будем красить друг другу ногти на ногах и говорить о мальчиках, хорошо?
Эмили фыркнула, и это звучало так по-детски, что Джон почувствовал укол тепла где-то в груди.
— Ха-ха! Спасибо, Джон.
— Эй, вы двое! — голос Моники разнесся по всей поляне.
— Нам нужно вынести все из машины, пока не стемнело!
Джон обернулся. Она стояла на крыльце, руки на бедрах, и даже в сумерках было видно, как напряжены ее плечи.
— Моника именно такой я ее и запомнил, — усмехнулся Джон.
— И это ее спокойная сторона... — прошептала Эмили.
Они оба давились смешком, и Джон чувствовал на себе тяжелый материнский взгляд, от которого в детстве хотелось спрятаться под одеяло.
— Тогда нам лучше поторопиться, — сказал Джон, беря ближайшую коробку.
— Не хочу видеть ее в гневе.
Внутри дом оказался именно таким, каким выглядел снаружи. Запах сырости, пыли и чего-то еще — старого дерева, возможно, или времени, которое застыло здесь, не желая уходить. Стены пахли плесенью, пол скрипел под ногами, и каждый звук казался неестественно громким в тишине.
Они начали разгружать машину. Моника ушла на кухню, и звук открываемых шкафчиков казался почти домашним, но Джон чувствовал — что-то не так. Что-то изменилось. Воздух в доме был тяжелым, давящим, и он не мог понять, то ли это от сырости, то ли от чего-то другого.
Он поставил коробку в коридоре, вытер лоб и направился на кухню. Моника стояла у окна, и последний свет уходящего дня обрисовывал ее силуэт.
— Я очень ценю твою помощь, Джон, — сказала она, когда он вошел.
— Я так рада, что ты здесь.
Она повернулась к нему, и на секунду он увидел ту женщину, которую знал до всего этого. До смерти отца, до потери компании, до того, как мир решил, что они больше ни на что не годны.
— Смерть твоего отца стала катастрофой, — ее голос был низким, усталым.
— Но потерять компанию, которую мы создали... Это все равно что потерять последние воспоминания о нем.
— Мне жаль, что я не смог помочь раньше, Моника, — сказал Джон, и это была правда. Он был далеко, учился, строил свою жизнь, пока их мир рушился.
— Не волнуйся об этом, дорогой.
— Ну, как ты держишься? — спросил он, прислоняясь к дверному косяку.
Она помолчала, глядя в окно, за которым темнел лес.
— Без твоего отца очень тяжело. — В ее голосе впервые за сегодня он услышал что-то настоящее, незащищенное.
— В последнее время я стараюсь успеть все, и мне постоянно кажется, что я отстаю на шаг.
— Судя по тому, что я сижу здесь, — мягко сказал Джон, — у тебя все получается. Хлое и Эмили повезло, что они могут на тебя положиться.
Моника обернулась, и в ее взгляде мелькнуло что-то теплое, почти нежное.
— Надеюсь, ты тоже знаешь, что можешь на меня положиться. Я и девочки... — она замолчала, подбирая слова.
— Может, мы и не кровные родственники, но мы — твоя семья.
Джон кивнул. Слова застревали в горле, но он все же выдавил:
— Спасибо. Это очень много значит.
Тишина, повисшая между ними, казалась почти целительной — такой редкой в последние месяцы, что он не решался ее нарушить. Но ее разорвал дикий вопль откуда-то сверху.
— КАКОГО ХРЕНА ЭТО ТАКОЕ?!
Моника вздрогнула, и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на желание закричать в ответ.
— Боже! — выдохнула она, прижимая руку к груди.
О проекте
О подписке
Другие проекты