Глава 12: Сети, похоть и удар в челюсть

Музыка в ресторане сменилась на что-то плотное, ритмичное, с пульсирующим басом вибрирующим в груди. Сначала пара-другая смельчаков робко вышли на танцпол, но очень скоро к ним присоединились другие. Воздух загустел от смеха, пота и возбуждения. Парни, сбросив пиджаки, двигались размашисто и немного неуклюже, а девушки в коротких платьях закидывали руки за головы, их бёдра выписывали замысловатые узоры, а взгляды искали мужского одобрения и восхищения.

Жанна, до этого сидевшая с видом скучающей императрицы, вдруг ожила. Её длинные пальцы с алым маникюром начали отстукивать прихотливый ритм по столешнице. В глазах, тёмных и бездонных, зажёгся тот самый опасный, знакомый Александру огонёк — холодный и манящий одновременно. Он предвещал не просто веселье. Он предвещал буйство, хаос и непредсказуемые последствия.

— Задолбало сидеть. Хочу танцевать, — заявила она, отпивая последний глоток из фужера и вставая. Её движения были плавными, как у хищницы, покидающей логово.

Жанна выбрала цель безошибочно — массивный, выше даже Аладдина, уже изрядно разогретый алкоголем мужчина, чей взгляд тупо блуждал по залу в поисках приключений. Её подход был не мгновенным. Сначала — томный взгляд через столик. Потом — медленный проход мимо с легким, едва уловимым касанием его плеча. Затем она села с ним за один столик, заказала ему выпить, наклонилась так, что её декольте оказалось в сантиметре от его лица, и что-то прошептала, от чего его уши налились кровью.

Она оттанцевала с ним несколько танцев подряд, и с каждым из них грани приличия стирались. Её бёдра, двигавшиеся с гипнотической плавностью, прилипали к его паху, её руки обвивали его шею, а пальцы то и дело запускались в его волосы. Она смеялась его шуткам, пьяным и плоским, как будто это были изысканные афоризмы. Она создала для него полную и бесспорную иллюзию: эта женщина — его трофей, его на вечер, и она жаждет его так, что вот-вот сгорит. Он уже мысленно раздевал её, чувствуя себя победителем, хозяином положения.

Именно в этот момент, когда он был на пике уверенности, Жанна, запыхавшаяся и сияющая, вернулась к своему столику и с деланной небрежностью бросила:

— Мальчики! Хватит киснуть. Танцевать, я сказала!

Александр пошёл за ней, чувствуя себя марионеткой, но марионеткой, которой безумно нравится дёргающая за нитки рука. Аладдин же последовал с видом учёного, наблюдающего за брачным ритуалом редких животных.

И тут Жанна разыграла свой главный козырь. Взяв Александра за руки, она притянула его так близко, что её большая упругая грудь вдавилась в его грудную клетку, вытесняя воздух и рассудок. Её руки скользнули по его спине, как змеи, обжигая кожу даже через ткань рубашки. Потом она взяла его ладони — влажные от волнения — и, пристально глядя ему в глаза, медленно, с вызывающей театральностью, опустила их себе на округлые, идеальной формы ягодицы. Её сумасшедшие, распахнутые глаза, в которых плясали чертики наслаждения и власти, буквально лишали его разума. В них не было ни капли стыда, только животный вызов и обещание такого ада, ради которого хочется сгореть.

— Вот так, Сашунька, — прошептала она, и её губы, алые и влажные, искривила сладострастная, почти жестокая улыбка. — Держи крепче. Покажи всем, чья я сегодня.

Для наблюдающего со стороны мужчины это был не просто жест. Это был акт немыслимого предательства, публичной кастрации, плевок в душу. Та самая женщина, которая минуту назад висела на нём, дышала ему в лицо, её губы шептали ему грязные, обещающие рай пошлости, а её тело обещало такую ночь, ради которой не жаль продать душу, — теперь отдавалась какому-то молокососу. У него на глазах. Позволяя ему мять её тело своими жалкими, восторженно дрожащими руками.

Сначала его лицо исказила маска полного, оглушающего шока. Он замер, не в силах поверить, что его, такого мужественного, такого значительного, могут так нагло и публично выставить посмешищем. Шок сменился обжигающей, унизительной обидой, а затем — слепой, всесокрушающей яростью. Его мозг, перегруженный алкоголем, тестостероном и ущемлённой гордыней, отключился. Треснул по швам. В ушах зазвенела тишина, в глазах поплыл кровавый туман. Он перестал думать. Он перестал быть человеком. Он стал просто кувалдой, которой требовалось что-то разбить.

Несколько неуклюжих, тяжёлых шагов — и его кулак, собравший в себя всю ярость от разрушенных фантазий о совокуплении, всю злобу оскорблённого самца, со всей дури врезался Александру точно в челюсть. Тот, даже не успев понять чего, оторвался от пола и рухнул навзничь, беспомощный и оглушённый, с грохотом, который был слышен даже сквозь музыку.

Жанна застыла над ним, а потом резко повернулась к Дину, который наблюдал за происходящим с вежливым, каким-то отстранённым любопытством.

— Защити его! Он не может приказывать, он без сознания, — прошипела она, вкладывая в каждый слог бурю эмоций. — Его сейчас убьют! Что тогда станет с тобой? С твоей драгоценной лампой?

Дин вежливо, почти апатично, пожал плечами.

— Я вернусь в лампу и буду ждать следующего хозяина. Таковы правила...

В этот момент «бульдозер», решив, что с конкуренцией покончено, грубо схватил Жанну за руку.

— Хватит болтать! Ты моя! Поехали, пока я не передумал!

И тут Жанна... не стала вырываться. Она не нанесла удар в пах, не провела болевой приём. Вместо этого она вся, от кончиков пальцев до пяток, качнулась вперёд. Это было не резкое движение, а плавное, почти чувственное, будто она продолжала тот самый гипнотический танец. Её тело в облегающем чёрном платье стало единой волной, сконцентрированной энергией взведённой пружины, выпущенной точно в его центр масс.

Результат был сродни чуду, явленному циничному миру. Мужик, весящий под центнер, вдруг оторвался от пола. Он не упал, не отлетел — он именно полетел. Задрав вверх руки и широко раскрыв от неподдельного удивления глаза, он пронёсся спиной вперёд по воздуху, словно пушинка, подхваченная ураганом. Его полёт был недолгим, но впечатляющим: он пролетел над своим же столиком, задев дорогой, начищенным до зеркального блеска ботинком салат «Цезарь», и приземлился — вернее, шлёпнулся — на диван, который с треском расплющился под его тушей, поглотив её, как болото. Там он и затих, благополучно отключившись от реальности, которая оказалась к нему сегодня неблагосклонна и физически сурова.

— Свободен, — равнодушным голосом дала полную отставку своему кавалеру Жанна.

После чего, тяжело дыша, поправила платье. Ещё раз посмотрела на расплющенный диван, на отключённого Александра и на бесстрастного джинна. Уголок её рта дёрнулся в чём-то отдалённо напоминающем улыбку. Провальный эксперимент был закрыт. Данные получены. Цена — уничтоженный диван и челюсть Александра — была признана приемлемой.

В ресторане воцарилась гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим, растерянным перебором аккордов пианиста, который, кажется, инстинктивно заиграл реквием. Все застыли, превратившись в восковые манекены из музея мадам Тюссо. Жанна, поправив непослушную прядь волос, с невозмутимым видом человека, только что раздавившего бокалом надоедливого комара, повернулась к официантке Алисе, застывшей в ступоре.

— Извините за беспокойство, — сказала она сладким, бархатным, почти колыбельным голосом. — И принесите, пожалуйста, нам счёт. И тому господину тоже, — она кивнула в сторону поверженного победителя мебели. — Пусть поспит. На свежем воздухе. Или в отделении полиции. Не важно. Главное — в тишине и покое. Он очень устал.

Дин наблюдал за этой сценой с неподдельным восхищением.

— О, великая и грозная воительница! — прошептал он, глядя на Жанну с обожанием, в котором смешались восторг и благоговение. — Ты подобна львице, защищающей свой прайд от шакала! Твой гнев прекрасен и ужасен, как извержение вулкана на закате, когда небо окрашивается в цвета ярости икрови!

Александр с трудом поднялся с пола. Он взглянул на сияющего Дина, на невозмутимую Жанну, на поверженного мужика, раскинувшегося как звезда на расплющенном диване, и с тоскливой ясностью понял, что это только начало. Следующий акт этой пьесы обещает быть ещё более опасным и непредсказуемым.